Марийку послали на почту за марками. Она купила марки и не торопясь, глазея по сторонам, пошла домой.

Только что прошел дождь. Повсюду блестели на солнце лужи. Небо было голубое и чистое.

– Голь! Голь! Голя! – услышала Марийка хриплый выкрик.

Черный угольщик медленно ехал по улице, погоняя кнутом свою грязную белую клячу. Мешки с древесным углем были сложены за его спиной. Облако черной пыли плыло над телегой.

Марийка схватилась за глаз. Ей вдуг стало больно смотреть. Она потерла глаз пальцем, потом оттянула веко кверху и плюнула на землю три раза подряд. Это, как известно, самый верный способ, чтобы выскочила пылинка. Но пылинка не выскочила.

«Ишь, как его запорошило!» – подумала Марийка и пошла дальше, прикрыв ладонью глаз. В другой руке она сжимала сдачу – новенький двугривенный.

«Как плохо жить с одним глазом, – думала она. – Все замечаешь только с одной стороны… А вдруг этот глаз у меня вытечет, как у той женщины, что приходила к доктору?!»

Марийка ощупала зажмуренный глаз. Смотреть все еще было больно. Что‑то мокрое ползло по щеке.

«Вытекает! – решила Марийка. – Сейчас я, наверно, ослепну!»

– Марийка, что это с тобой? – услышала она вдруг знакомый голос.

Она подняла голову и увидела перед собой Сашу-переплетчика.

– Сашенька, посмотри скорей на мой глаз! Так больно, так больно…

– А ну-ка, сейчас посмотрим! – Саша взял Марийку за подбородок. – Ничего особенного. Видно, пылинка попала в глаз, а ты пальцами натерла. Пойдем со мной тут к одной знакомой, она близко живет, нужно промыть глаз.

Он взял ее за руку и повел за собой. Марийка прижалась щекой к Сашиному рукаву, от которого пахло клейстером и табаком. Она крепко сжимала большую шершавую ладонь Саши и шла за ним, зажмурив оба глаза.

– Ходи поаккуратней, – сказал Саша, – прямо по лужам шлепаешь…

– Я это нарочно. Будто я слепая, а ты мой поводырь.

– Осторожней, – сказал Саша, – тут калитка. Ну раскрывай глаза.

– А мы скоро придем?

– Да мы уже пришли.

Они остановились, и Саша постучался. Кто‑то отворил дверь. Споткнувшись о порог, Марийка с закрытыми глазами вошла в дом.

– Что это за девочка? – услышала она мужской голос.

– Это моя старая приятельница. Дай-ка, Майор, чистый платок, я ей глаз промою. Ну, кучерявая, раскрывай очи. Да ты не мигай! Ну, вот и готово, видишь, какой кусок угля вытащил, целый угольный склад был у тебя в глазу.

Марийка открыла глаза и увидела себя в небольшой комнате, полной сизого табачного дыма.

За двумя столиками и на подоконнике единственного окна сидели люди. Почти все они что‑то писали. Это было бы похоже на почту, если бы не железная кровать, на которой лежало чье‑то пальто и пачка газет.

Маленький темноволосый человек в студенческой куртке нараспашку подошел к Саше.

– Ну, как у тебя дела? – спросил он, поправляя на носу пенсне.

– Дела хорошие, Майор. Собрано по подписным листам двести восемнадцать рублей с лишним. Это только среди рабочих лесопилки. Сейчас пойду в Культяповку.

«Вот странно! – подумала Марийка. – Майоры ведь, кажется, всегда бывают военные, а этот одет как Саша-студент, только куртка постарее».

Саша вынул из карманов большие, исчирканные подписями листы и толстую пачку денег. Деньги он начал пересчитывать.

– Ты чего? – спросил он Марийку, которая все еще стояла у дверей. – Беги домой.

– Я тебя подожду, – тихонько сказала Марийка.

На подоконнике сидел пожилой рабочий с длинными, обвислыми усами. Низко наклонившись, он что‑то писал на листке бумаги, подложив под него толстую книгу. Нахмурив лоб, он кусал кончик своего карандаша, то и дело перечеркивал написанное и снова писал.

Кто‑то назвал пожилого рабочего Захаром Иванычем.

«Уж не Машкин ли это дядя Захар Иваныч, который собирался ее на фабрику пристроить?» – подумала Марийка.

Лицо у Захара Иваныча было не строгое, и усы так добродушно свисали вниз, что Марийка, осмелившись, спросила:

– Дяденька, вы не знаете дворника Кириченко? Вы не дядя ли Машкин будете?

– Обязательно Машкин, – рассеянно ответил Захар Иваныч и, продолжая писать, еще несколько раз повторил: – Обязательно Машкин, обязательно Машкин…

Марийка на цыпочках прошла в другой конец комнаты, где за столиком писал Майор.

Она несколько минут разглядывала узкие листки, исписанные красивыми, ровными строчками. Удивительно, как это у него так ровно получалось без линеек. Вот бы ей научиться!

Вдруг распахнулась дверь, и в комнату вошла молодая женщина в длинном пальто и в суконной шапке. Она поставила на стол что‑то тяжелое, квадратное, завернутое в вязаный платок.

– Вот, – сказала она грубым мужским голосом, – раздобыла пишущую машинку на три часа, сейчас начну печатать…

Все повскакали со своих мест.

Майор развернул платок, и Марийка увидела какую‑то странную штуку, утыканную рядами белых эмалевых кружочков, на которых блестели черные буквы.

– Пишущая машинка! Ну и молодец же ты, Анна Ивановна! – сказал Майор. – Теперь у нас работа пойдет на всех парах…

Анна Ивановна начала раздеваться. Волосы у нее были коротко подстрижены, и Марийке это очень понравилось. Девочек с короткими волосами она видела, но стриженых женщин – еще никогда. Анна Ивановна была рослая, крепкая, с румянцем во всю щеку. Она носила мужскую косоворотку, огромные ручные часы и вообще была похожа на мужчину.

Усевшись за столиком, Анна Ивановна заложила в машинку чистый лист и начала быстро стучать пальцами по белым кружочкам – ну точно на рояле играла. Марийка стояла за ее спиной и смотрела, как на бумаге отпечатываются красивые лиловые буквы.

Когда Анна Ивановна на минуту встала из-за машинки и зачем‑то подошла к Майору, Марийка успела ткнуть пальцем в один кружочек. Машинка цокнула, и посреди листа появился жирный лиловый §.

Майор теперь перестал писать. Он ходил по комнате и диктовал, а Анна Ивановна так быстро отстукивала на машинке каждое его слово, что даже не заметила Марийкиного параграфа.

– «Временное правительство есть правительство капиталистов, – диктовал Майор, шагая по комнате, – оно не может окончить грабительскую войну, оно не может не охранять интересы буржуазии…

Советы рабочих и солдатских депутатов представляют другие классы – классы трудящихся…»

Майор то и дело подбегал к каждому из сидевших в комнате, заглядывал в их листки и торопил:

– Ребята, поторапливайтесь, не забудьте, что мы должны выпустить газету к завтрашнему дню; мы должны довести до масс слова товарища Ленина…

– Хорошо тебе поторапливаться, как ты шибко грамотный, – жаловался Захар Иваныч, – а у меня вон полная голова разных мыслей, а на бумагу не идут. Аж вспотел весь…

Саша наконец кончил пересчитывать деньги.

– Ну, пошли, Марийка, – сказал он, – мне еще в Культяповку надо, а тебе пора домой.

– Саша, а для кого это ты столько денег собрал? – спросила Марийка, когда они вышли на улицу.

– Для нашей рабочей газеты.

Марийка засмеялась:

– Ты все шутишь! Я ведь знаю, что газета стоит пятачок, а у тебя вон сколько денег собрано…

– Эх ты, голова садовая! Одна газета стоит пятачок, а нам нужно напечатать пять тысяч штук. Понимаешь? За бумагу нужно заплатить – раз, за краску – два…

– А когда выйдет газета? – спросила Марийка.

– Завтра в обед. К концу дня пойдем разносить в рабочие районы.

– Саша, возьми меня с собой, я буду тебе помогать.

– Не устанешь? Много ходить придется.

– Ничего, я привычная!

– Ну, тогда жди меня завтра в три часа возле водокачки на Михайловской улице. Оттуда пойдем на лесопилку.

Назавтра, ровно в три часа, Марийка ждала Сашу в условленном месте.

Стоял теплый осенний день.

Щурясь от солнца, Марийка смотрела вдоль улицы – не видно ли Саши?

Она заметила его еще издали – он шагал нагруженный большой кипой газет, через плечо у него висела холщовая сумка, тоже набитая газетами.

– Здравствуй, Марийка! – крикнул Саша. – А я думал, ты не придешь, мать не отпустит.

– С тобой меня мама всегда отпускает.

– Ну, идем скорей!

Они вышли на шоссе. Саша так быстро шагал, что Марийка едва за ним поспевала.

– Саша, дай я тоже понесу газеты, – попросила Марийка.

– Дойдем до того дерева, я развяжу пачку и дам.

Дошли до высокого старого дуба, который уже начал желтеть. Саша присел на траву, разрезал бечевку и дал Марийке толстую пачку газет.

– «Голос рабочего», – прочитала Марийка название газеты.

Больше она ничего не успела прочитать – Саша пошел дальше, надо было его догонять.

Вот и Мандрыковский спуск. Отсюда начинаются кривые, узкие улицы Культяповки. У первого же забора Саша остановился, вытащил из кармана кнопки, расправил газету и прикрепил ее к забору на видном месте.

– Ну, теперь скорей на лесопилку, – сказал Саша, – сейчас гудок.

Они пошли дальше, мимо маленьких покосившихся домиков.

Возле красного кирпичного здания лесопилки были сложены штабелями доски.

Саша присел на досках, разложил рядом с собой газеты, поправил на боку сумку.

– Ну, Марийка, сейчас пойдут рабочие. Смотри не зевай. Я буду здесь, а ты беги к другому выходу. Как все газеты раздашь, возьмешь у меня еще.

Хрипло, протяжно загудел гудок. Прижимая к груди газеты, Марийка кинулась к воротам лесопилки.

– Свежая газета «Рабочий голос»! – звонко выкрикнула она, стараясь подражать уличным газетчикам.

Ее обступили. Со всех сторон тянулись рабочие большие руки.

В одну минуту Марийкин карман оттопырился, наполненный медяками.

Газеты тут же читали, передавали друг другу, бережно складывали, прятали по карманам.

Раздав все газеты, Марийка побежала к Саше за другими, но и он уже распродал все номера.