Однажды утром Марийка проснулась позже, чем всегда. В квартире было тихо. Мать, видно, еще не вернулась с базара. За сатиновой занавеской было темно и душно. Жужжали мухи, что‑то, захлебываясь, булькало в водопроводной трубе. Нужно было скорей вставать и приниматься за чистку башмаков, но вставать почему‑то не хотелось. Голова была тяжелая и точно не своя, глаза смыкались.

«Посплю еще немножко», – подумала Марийка, чувствуя какую‑то странную усталость во всем теле.

Ее разбудили грузные шаги матери и грохот поленьев, брошенных на пол у печки.

– Мама! – позвала Марийка.

Поля подошла к кровати.

– Ты что же это валяешься? – закричала она, но вдруг смолкла и пощупала горячие щеки Марийки. – Господи! Да ты вся в жару! Лоб горячий, точно печка. Катерина, принеси-ка градусник…

Марийке под мышку поставили холодный градусник. Катерина покачала головой:

– Горло болит? Дело плохо – не иначе как скарлатина.

Через час проснулся доктор. Узнав, что Марийка заболела, он пришел на кухню, осмотрел ее и велел немедленно везти в больницу.

Оказалось, что Катерина нечаянно угадала.

– Скарлатина очень заразительна, и я не могу рисковать здоровьем своего ребенка, – сказал доктор Поле. – Вот вам записка к старшему врачу. Катерина, вызовите извозчика…

И вот Марийка, закутанная в большой платок, едет на извозчике. Она сидит у Поли на коленях. Марийка никогда еще не ездила на извозчике. Как приятно покачивает на мягких рессорах! Одно жалко: что не идет дождик, а то бы над пролеткой подняли кожаный верх… Они проезжают через базар, мимо торговок, сидящих на земле возле груды ярко-желтых дынь и полосатых арбузов.

Вот и Гоголевский сквер, весь засыпанный опавшей листвой. Среди поредевших кустов виднеется длинноносый каменный Гоголь, с волосами длинными, как у священника. Но куда же они с мамой едут? Ах да, в больницу. Ее оставят там одну.

– Мама, мамочка, я не хочу! – плачет Марийка и цепляется за Полю.

Но они уже приехали. Марийку несут по длинному белому коридору, где висят лампы под железными абажурами. Как много ламп! Марийка начинает считать лампы.

– Одна, две, три, четыре… десять.

В большой комнате стоят рядами кровати. Марийка лежит на крайней кровати возле окна. Она целые дни дремлет. Иногда она просыпается вся в поту и начинает сбрасывать с себя колючее шерстяное одеяло. Кто‑то наклоняется над ней и дает ей пить.

Это очень странная комната. Все кружится и пляшет вокруг Марийки. Как волчок, кружится под потолком матовый шар лампы, танцуют на столике желтые пузырьки в гофрированных бумажных чепчиках, кружится, как сумасшедшее, окно с мелькающей в нем голой березой.

– Остановите окно, остановите окно!

Потом все вещи останавливаются, и стенки начинают раздвигаться. Комната становится огромной, как соборная площадь. Где‑то далеко-далеко блестит медная дверная ручка. Кровать становится крохотной, как спичечная коробка, и сама Марийка – маленькая-премаленькая.

Ночь. Тихо в палате. Марийка садится на кровати и оглядывается вокруг.

За окошком над голой мокрой березой стоит луна.

Белые стены, белые кровати, белые тумбочки. Так вот она какая – больница. На соседней кровати шевелится маленькая фигурка.

– Мама! Мама! Пить!

Неслышно ступая, входит сиделка в белом халате. Она дает лекарство Марийкиной соседке.

– А ты чего сидишь, полуночница? – спрашивает она у Марийки. – Голова не болит? Нет?

– Нет.

Марийка хочет сказать сиделке, что она уже выздоровела и чтоб ее скорей выпустили из больницы, но от слабости ей даже трудно пошевелить языком.

Марийка медленно выздоравливала. Ее перевели в другую палату, где лежали еще три девочки и один мальчик, Вася.

Девочка Зоя, которая уже давно выздоравливала и все никак не могла выздороветь, была очень крикливая и злая. Она швыряла на пол пузырьки с лекарством и целый день ныла и просилась домой. А то вдруг начинала дразнить худенького бритоголового Васю: «Васька-Васенок, худой поросенок, ножки трясутся, кишки волокутся…»

Две другие девочки, трех и пяти лет, целый день спали.

В этой палате рядом с дверью было проделано окошечко, сквозь которое родители смотрели на своих детей. Каждое воскресенье Марийка видела в окошечко широкое красное лицо матери. Поля улыбалась ей и кивала, а после ее ухода няня вносила гостинцы: куриную котлету в промасленной бумаге, баночку меду или несколько бубликов.

Однажды среди гостинцев Марийка увидела белый запечатанный конверт с надписью: «Получить Марии Внуковой». У Марийки дрогнуло сердце. Она никогда в жизни еще не получал писем. От кого бы это?

Она осторожно надорвала конверт и вынула листочек в косую клетку, весь исписанный крупными буквами. Письмо, оказывается, было от Сеньки:

«Здравствуй, Марийка! Что это ты так долго болеешь? Уже все подвальные заскучали, а наша Вера аж плачет. Марийка, а у нас теперь опять революция. Отец говорит, что это уже настоящая, потому что теперь советская власть. И еще новость: теперь Сутницкому никто уже не платит за квартиру. Я тебе посылаю листовку. Их по улицам разбрасывали, я и подобрал возле аптеки четырнадцать штук. Ты прочти, там про революцию написано. Эх, жалко нет у меня ружья, я бы тоже пошел драться с помещиками и буржуями. Марийка, ты скорей выписывайся, будем делать телефон. Я уже проволоку раздобыл и одну испорченную трубку; но ничего, поправим… Выздоравливай скорее.

С почтением, Сенька Полуцыган».

Тут же в конверте лежала измятая коричневая листовка:

К ГРАЖДАНАМ РОССИИ

Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов – Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено.

Да здравствует революция солдат, рабочих и крестьян!

Военно-революционный комитет

при Петроградском совете рабочих

и солдатских депутатов.

Медленно тянулось в больнице время. Марийка старалась просыпаться как можно позднее, и все же дни здесь были бесконечно длинные. Марийка часами лежала, рассматривая свои пальцы, с которых после скарлатины облезала кожа. Потом она вставала, надевала длинный, до земли, халат и, шатаясь от слабости, выходила в коридор. Здесь было гораздо веселее, чем в палате.

Взад и вперед бегали сиделки с грелками и градусниками, опущенными в стакан. Стряпухи в белых колпаках тащили медные котлы с кашей. Через стеклянную дверь Марийка увидела, как на той стороне лестницы, в мужском отделении, бродили по коридору какие‑то старики в одном нижнем белье. В больнице не хватало халатов и простынь, туфель совсем было мало, и Марийке достались огромные войлочные шлепанцы, оба с левой ноги.

В коридоре две няньки мыли стенки горячей водой и без умолку трещали, умолкая лишь тогда, когда в коридоре появлялась дежурная сестра. Марийка с завистью смотрела, как няньки шаркают щетками по стенке. Ей тоже хотелось бы делать какую‑нибудь работу, и она даже соскучилась по своим сапожным щеткам и грязным тарелкам.

– А что же ты думаешь, – говорила одна из нянек, – я взяла да и пошла прямо в Совет, что на Дворянской улице в особняке Шабада. Прихожу и говорю: так и так, беспорядок у нас в больнице, больных не кормят до поздней ночи, клопы их грызут, кастелянша шьет себе из казенных простынь юбки и тому подобное.

– Ну, а они что сказали?

– Говорят, пришлем завтра рабочий контроль…

Няньки замолчали и стали еще сильнее шаркать щетками.

– Нянюшка, – сказала Марийка, – дайте мне щетку, я вам помогу.

Санитарка обернулась.

– Ты чего тут торчишь на сквозняках! – закричала она на Марийку. – Марш в палату!

Марийка поплелась в палату, вздыхая, легла в постель и снова начала рассматривать свои пальцы и обрывать с них старую кожу. Потом она не вытерпела, опять встала и подошла к окошку. Там, за окном, где‑то далеко свистел паровоз, там были улицы, дома, магазины, собаки…

Как ей хотелось скорей попасть домой, побывать у Стэллы, у горбатой Веры, сбегать к Саше-переплетчику, разузнать все новости.

Наконец наступил долгожданный день выписки. Снова Марийка едет с матерью на извозчике, закутанная в большой платок. На земле, на крыше, на деревьях – всюду белеет первый снег. Над каменным домом, где помещалась городская управа, развевается красный флаг.

А вот Губернаторская улица, вот и булочная Сафонова, куда Марийка так часто бегала за хлебом. Вот и переплетное заведение мадам Таракановой с запертой на замок дверью, вот, наконец, и дом Сутницкого.

Кто это там топчется у ворот? Это, никак, дворникова Машка и Сенька…

Марийка засмеялась и начала махать руками.

– Да тише ты! – заворчала Поля. – Еще с извозчика свалишься.

Пролетка медленно въехала во двор.

Когда Марийка впервые после возвращения из больницы увидела себя в зеркале, она испугалась. Некрасивая глазастая девочка с наголо обритой головой была совсем не похожа на прежнюю курчавую Марийку.

Но не только сама Марийка переменилась за эти два месяца – все вокруг переменилось еще больше, как будто прошел целый год.