На базаре ни к мясу, ни к маслу было не подступиться. В июне месяце началась выдача хлебных карточек. Рабочие получали два с половиной фунта, служащие – полтора фунта, а дети до пяти лет – один фунт.

Марийка очень гордилась тем, что ей полагалось полтора фунта хлеба, как взрослой. Она спрятала отдельно свою зелененькую карточку и каждый день сама отрывала по талончику.

– Царя скинули, а все по-старому, как и было! – ворчала Поля. – Войну не кончают, на базаре все втридорога. Недаром Саша-переплетчик давеча говорил: пока буржуев да министров к черту не погоним, до тех пор народ легче не вздохнет…

Марийка почти все время проводила на заднем дворе у Веры Полуцыган.

Когда наступили теплые дни, Вера стала немного поправляться, и Наталья выносила ее из подвала на солнышко. Сенька натаскал откуда‑то четыре ведра песку, и Марийка с горбатой Верой часами копались в песке возле курятника – устраивали норки, лепили башенки.

Этим летом двор опустел. Ляля Геннинг со своей матерью уехала к бабушке в Одессу. Исчез куда‑то жандармский полковник Шамборский. Крикливая толстая Шамборщиха притихла и присмирела. Она уже не ездила на извозчике, как раньше. Она ни с кем во дворе не разговаривала и, когда с ней здоровались, только молча кивала головой с таким видом, будто была обижена на всех соседей.

С тех пор как уехала Ляля, Ванде запретили выходить во двор, и она торчала у себя на балконе, перевесившись через перила и уныло глядя вниз. Домовладелец Сутницкий тоже перестал показываться во дворе. На его окнах целый день были спущены полотняные шторы, и горничная не выносила на балкон попугая, как прошлым летом.

Во дворе рассказывали, что в именье Сутницкого Заерчановке крестьяне сожгли господский дом, разгромили конюшню и винный погреб, а лошадей, сеялки и молотилки поделили между собой.

В июле вернулся с фронта муж прачки Липы, плотник Легашенко. Он был все такой же бородатый; ноги, руки у него были целы, но щека у него все время странно передергивалась, точно Легашенко старался согнать невидимую муху.

Легашенко снова принялся плотничать, починял, как раньше, мебель, мастерил табуретки и сундучки, но прачка говорила, что мужа ее отравили на войне газом и что он теперь совсем больной и припадочный.

И верно. Он уже не шутил, не боролся на полянке со своим сыном Митей, как бывало. Целый день он работал, молчаливый и хмурый, а вечером, сидя на досках, сваленных у сарая, что‑то вполголоса рассказывал дворнику и другим подвальным про войну, и лицо его болезненно передергивалось.

В городе было неспокойно. Говорили, что начинаются грабежи.

По ночам у ворот дома дежурили по очереди все жильцы. Доктору Мануйлову выпала очередь дежурить вместе с печником Полуцыганом, а меховщик Геннинг дежурил с Патапуфом.

Однажды в жаркий летний день Марийка, игравшая с ребятами на заднем дворе, услышала музыку духового оркестра.

– Солдаты! Солдаты идут! – крикнул Сенька и первый бросился на улицу.

За ним побежали и остальные.

Мимо дома проходил отряд, отправлявшийся на фронт.

– Гляди-ка, Марийка, ваш офицер идет, – зашептал Сенька.

Марийка увидела Сашу-офицера, который проходил, гордо подняв голову и глядя прямо перед собой. Его щегольские, ярко начищенные сапоги с узенькими носками блестели на солнце.

Когда Саша-офицер уже прошел мимо, вдруг за ворота выскочила Елена Матвеевна и пустилась его догонять. В руках у нее был сверток с пирожками.

А отряды все шли да шли. Проходил уже третий оркестр. Сверкала медь, лоснились красные, надутые щеки трубачей. Каждый раз, когда близко ударял барабан и гремели медные тарелки, у Марийки екало сердце.

У ворот стоял меховщик Геннинг в чесучовом костюме и соломенной шляпе-панаме. Он о чем‑то спорил с Полуцыганом. Марийка прислушалась.

– И когда этому конец настанет? – хмуро говорил Полуцыган, не глядя в лицо меховщику. – Гонят народ на убой, ну прямо как скотину бессловесную.

– Свою же свободу идут защищать, – сказал меховщик, обтирая лысину белоснежным платком.

– Кому свобода, а кто ее еще и не нюхал, – усмехнувшись, пробормотал Полуцыган.

– Что ж, вы хотите, чтоб немецкий кайзер сел нам на шею? От него будет трудней избавиться, чем от царя…

Полуцыган махнул рукой и сердито отвернулся.

Плотник Легашенко, босой, в солдатских штанах с болтающимися тесемками, уже несколько минут прислушивался к спору.

– Чья бы корова мычала, а ваша бы молчала, – грубо сказал он Геннингу. – Такие, как вы, при всяком царе не пропадут – хоть при русском, хоть при немецком…

– А тебя не спрашивают, дезертир, – оборвал его Геннинг.

У Легашенко еще больше, чем всегда, начало передергиваться лицо.

– Это я‑то дезертир? Ну, а сам‑то ты не дезертир? Небось и не нюхал пороху! Сидел здесь, наживался, сразу видно – от войны не в убытке. А я газом отравлен на всю жизнь. Погоди, доберемся до вас, буржуев… С царем расквитались, теперь за вас возьмемся.

– Вот и я тоже говорю… – обрадовался печник.

Геннинг нахлобучил пониже свою шляпу и нырнул в калитку. Марийка слышала, как он проворчал сквозь зубы:

– Большевицкая агитация…