Замер…

I

Из всех органов с сердцем связано больше всего заблуждений. Для начала: оно вовсе не похоже на изображение, которое традиционно ассоциируется у нас с Днем святого Валентина, инициалами влюбленных, вырезанными на древесной коре, и всем прочим в том же духе. (Этот символ впервые появился – словно из ниоткуда – на картинах североитальянских художников в начале четырнадцатого века, но никто не знает, что послужило для него вдохновением[242].) К тому же сердце находится не там, куда мы кладем правую руку в приливе патриотических чувств; оно расположено в грудной клетке несколько центральнее. Самый любопытный из всех факт, пожалуй, заключается в том, что мы считаем его эмоциональным центром всего своего существа – например, объявляя, что любим кого-то всем сердцем, или жалуясь на разбитое сердце, когда нас бросают. Не поймите меня неправильно. Сердце – восхитительный орган, абсолютно заслуживающий похвалы и благодарности, но в нашем эмоциональном благополучии оно не играет никакой, даже самой незначительной роли.

И это хорошо. Сердцу отвлекаться некогда. Ничто во всем вашем организме не работает столь упорно. У него всего одно дело, которое оно и выполняет просто великолепно: оно бьется. Чуть чаще, чем раз в секунду, около сотни тысяч раз в день, до двух с половиной миллиардов раз за всю жизнь, оно ритмично пульсирует, толкая кровь по телу. И это не какое-нибудь там мягкое подталкивание – это удары настолько мощные, что при повреждении аорты струя крови брызжет вверх едва не на три метра.

При столь неутомимом труде поистине чудо, что большинство сердец выдерживает так долго. Каждый час сердце прогоняет через себя примерно 260 литров крови[243]. Это 6240 литров в день – по вам за день пробегает столько жидкости, сколько вы, пожалуй, за целый год не зальете в бензобак. Толкать кровь ему приходится с силой, достаточной для того, чтобы кровь не только добралась до самых кончиков конечностей, но и вернулась обратно. Если вы стоите, ваше сердце находится примерно в четырех футах (120 см) над ногами, так что на обратном пути крови приходится побеждать немалую гравитацию. Представьте, что вам дали насос размером с грейпфрут и предложили нажать с такой силой, чтобы протолкнуть жидкость на четыре фута вверх по трубке. А теперь попробуйте повторять это движение где-то раз в секунду, круглосуточно, беспрерывно, десятки и десятки лет, и посмотрите, не утомитесь ли вы самую малость. По имеющимся расчетам (и, должен заметить, одним небесам известно, как нечто подобное умудрились рассчитать), в течение всей жизни сердце выполняет работу, которой хватило бы, чтобы поднять предмет весом в тонну на сто пятьдесят миль в воздух[244]. Это поистине замечательное устройство. Вот только ваши амурные приключения его не интересуют.

При всех своих заслугах сердце – вещица на удивление непритязательная. Весит оно меньше фунта и разделено на четыре простых отсека: два предсердия и два желудочка. Кровь поступает через предсердия (на латыни они называются atria – «прихожие») и выходит через желудочки (на латыни – ventriculi). На самом деле сердце – это не один насос, а два: первый доставляет кровь в легкие, второй – по всему телу. Чтобы все функционировало правильно, каждое их движение должно быть синхронизировано. Из общего объема крови, качаемой сердцем, мозг забирает 15 %, но вообще-то самая большая часть, 20 %, идет в почки[245]. По всему телу она пробегает где-то за пятьдесят секунд. Что любопытно, кровь, проходящая через сердце, никак на него не влияет. Кислород, которым оно питается, поступает в него через коронарные артерии – точно так же, как и во все остальные органы.

Сердцебиение делится на две фазы, известные как систола (когда сердце сокращается и выталкивает кровь в тело) и диастола (когда оно расслабляется и снова наполняется кровью). Их соотношением и определяется ваше кровяное давление. Два числа в показателе давления (например, 120/80, или «120 на 80») просто указывают самую высокую и самую низкую точки давления, которое ваши кровеносные сосуды испытывают с каждым ударом сердца. Первое, более крупное число – это систолическое давление, второе – диастолическое. Если конкретно, они показывают, на сколько миллиметров ртуть проталкивается вверх по трубке с нанесенной шкалой.

Постоянно насыщать все части тела достаточным количеством крови – задача непростая. Когда вы встаете на ноги, примерно полторы пинты крови устремляются вниз и телу необходимо каким-то образом побороть пассивную тягу притяжения[246]. Для этих целей у вас в венах имеются клапаны, которые не дают крови течь в обратную сторону, а мышцы ног, сокращаясь, действуют как насосы, помогая крови из нижней части тела добраться обратно до сердца. Однако чтобы сокращаться, они должны находиться в движении. Вот почему важно регулярно вставать и двигаться. В целом организм справляется с этими задачами довольно-таки успешно. «У здоровых людей разница давления в области плеча и лодыжки составляет меньше 20 %, – рассказала мне однажды Шивон Лакна, преподаватель анатомии в медицинской школе Ноттингемского университета. – Честное слово, просто поразительно, как тело с этим справляется».

Как можно догадаться отсюда, кровяное давление – не фиксированная величина; оно меняется от одной части тела к другой и по всему телу в целом в разное время дня. Чаще всего оно достигает пика днем, когда мы физически активны (или должны были бы быть), и падает ночью, доходя до самой низкой точки в предрассветные часы. Давно известно, что сердечные приступы чаще случаются глубокой ночью, и некоторые ученые считают, что их каким-то образом провоцирует еженощный перепад кровяного давления.

Значительной долей первых исследований по теме кровяного давления является серия откровенно жутких экспериментов на животных, проведенных в начале восемнадцатого века преподобным Стивеном Гейлсом, англиканским священником из Теддингтона, что в Мидлсексе, неподалеку от Лондона. В ходе одного из экспериментов Гейлс связал пожилую лошадь и прикрепил к ее сонной артерии с помощью медной канюли девятифутовую стеклянную трубку. Потом он вскрыл артерию и измерил, насколько высоко кровь поднималась по трубке с каждым биением сердца умирающего животного. В стремлении к познаниям о физиологии он погубил немало беспомощных созданий, и его решительно за то осуждали – поэт Александр Поуп, живший в тех местах, высказывался особенно резко, – но в научном сообществе его достижения восхвалялись. Таким образом, Гейлс оказывал на науку двоякое влияние – продвигал ее и в то же время обеспечивал ей дурную славу. Хотя любители животных его поносили, Королевское общество наградило Гейлса своим самым высоким знаком отличия, медалью Копли, и в течение примерно сотни лет его книга «Гемостатика» являлась последним словом в науке о кровяном давлении животных и человека[247].

На протяжении немалой части двадцатого века многие авторитетные медики считали, что высокое кровяное давление – это хорошо, ибо оно свидетельствует об активном кровотоке. Конечно же, сегодня мы знаем, что хронически повышенное кровяное давление очень сильно усугубляет риск сердечного приступа или инсульта. Несколько сложнее вопрос о том, что именно следует называть высоким кровяным давлением. Долгое время порогом гипертонии общепризнанно считался показатель 140/90, но в 2017 году Американская кардиологическая ассоциация удивила почти всех, внезапно передвинув его на 130/80. Эта небольшая перемена утроила число мужчин и удвоила число женщин в возрасте до сорока пяти лет, имеющих высокое кровяное давление, и поместила в зону риска практически всех людей старше шестидесяти пяти. Почти половина взрослых американцев – 103 миллиона человек – оказались по ту сторону нового порога кровяного давления (по сравнению с 72 миллионами, как было ранее). Можно полагать, что по меньшей мере 50 миллионов американцев не получают соответствующей медицинской помощи[248].

Здоровье сердца стало одной из историй успеха современной медицины. Смертность от проблем с сердцем упала с почти 600 случаев на 100 000 в 1950 году до всего лишь 168 на 100 000 сегодня. Еще в 2000 году ее показатель составлял 257,6 на 100 000. Но это по-прежнему главная причина смерти. Только в Соединенных Штатах сердечно-сосудистыми заболеваниями страдает более 80 миллионов человек, а расходы на их лечение достигают трехсот миллиардов долларов в год[249].

При сердцебиении возможно немало осечек. Сердце может пропустить удар или, что случается чаще, добавить лишний из-за сбоя электрического импульса. У кого-то таких лишних ударов может случаться до десяти тысяч в день, а они даже не осознают этого. Для других сердечная аритмия – бесконечное мучительное недомогание. Слишком медленный сердечный ритм называется брадикардией; слишком быстрый – тахикардией.

Сердечный приступ и остановка сердца, хотя большинство из нас их обычно путают, на самом деле две разные вещи. Сердечный приступ случается, когда насыщенная кислородом кровь не может добраться до сердечной мышцы из-за закупорки коронарной артерии. Сердечные приступы часто бывают внезапными – потому их и называют приступами, – тогда как другие формы сердечной недостаточности часто (хотя и не всегда) более постепенны. Когда сердечной мышце ниже по течению от тромба недостает кислорода, она начинает отмирать, как правило, в течение примерно шестидесяти минут. Любая сердечная мышца, которую мы теряем таким образом, потеряна навсегда, что немного обидно, если вспомнить, что куда более просто устроенные существа, например рыбка данио, способны восстанавливать поврежденное сердце. Почему эволюция не наградила нас этим полезным умением – еще одна из множества необъяснимых загадок тела[250].

Остановка сердечной деятельности – это когда сердце вовсе перестает гонять кровь, и случается она чаще всего из-за осечки в электрических импульсах. Когда сердце останавливается, в мозг не поступает кислород, за чем вскорости следует потеря сознания, а там недалеко и до смерти, если не принять своевременных мер. Сердечный приступ часто приводит к остановке сердца, но она может случиться и без приступа. Это разделение важно с медицинской точки зрения, поскольку они требуют различного лечения, хотя больному в пылу момента может показаться несколько несущественным.

Все формы сердечной недостаточности умеют подкрадываться коварно и исподтишка. Примерно для четверти жертв сердечный приступ со смертельным исходом становится первым (и, увы, последним) свидетельством неполадок с сердцем[251]. Что не менее кошмарно, более половины всех первых сердечных приступов (со смертельным исходом или нет) происходят у здоровых людей, которые отлично себя чувствуют и не входят в очевидные группы риска. Они не курят и не пьют сверх меры, не имеют сколько-нибудь значительного избыточного веса, хронически высокого давления, даже повышенного уровня холестерина – и все же с ними случается беда. Праведная жизнь не страхует от проблем с сердцем, а просто повышает ваши шансы их избежать.

Каждый сердечный приступ как будто уникален. У женщин и мужчин они проявляются по-разному. Женщины чаще испытывают боли в животе и тошноту, чем мужчины, что увеличивает вероятность неверного диагноза. Отчасти по этой причине риск погибнуть у женщины, перенесшей инфаркт в возрасте до пятидесяти пяти лет, в два раза выше, чем у мужчины. У женщин сердечные приступы случаются чаще, чем принято считать. Ежегодно в Великобритании от сердечного приступа погибает двадцать восемь тысяч женщин; от проблем с сердцем умирает примерно в два раза больше, чем от рака груди[252].

Некоторые из людей на пороге фатальной сердечной недостаточности испытывают внезапное пугающее предчувствие смерти. Наблюдается оно настолько часто, что для него существует специальный медицинский термин – angor animi, от латинского «душевная тоска». У немногих счастливчиков (насколько вообще это слово уместно здесь использовать) смерть наступает так быстро, что они, судя по всему, не чувствуют никакой боли. Как-то раз в 1986 году мой собственный отец лег спать и уже не проснулся. Насколько мы могли предположить, он не испытал ни боли, ни расстройства и даже не осознавал, что с ним происходит. По неизвестным причинам представители народности хмонг из Юго-Восточной Азии особенно уязвимы перед недугом, известным как синдром внезапной ночной смерти[253]. Сердца его жертв просто перестают биться во сне. Вскрытия почти всегда показывают нормальное, здоровое сердце. Еще есть гипертрофическая кардиомиопатия – синдром, внезапно убивающий спортсменов прямо на поле. Ее причина кроется в неестественном (и почти всегда недиагностированном) утолщении одного из желудочков; в Соединенных Штатах она ответственна за одиннадцать тысяч внезапных смертей в год среди людей моложе сорока пяти лет[254].

Ни с одним органом не связано такое количество поименованных заболеваний, как с сердцем, и все они не предвещают ничего хорошего. Если вам удастся пройти по жизни, избежав стенокардии Принцметала, болезни Кавасаки, аномалии Эбштейна, синдрома Эйзенменгера, кардиомиопатии такоцубо и многих-многих других, можете считать себя редкостным везунчиком.

Неполадки с сердцем в наше время стали крайне распространенной жалобой, и как-то даже удивительно думать, что это в значительной степени современная проблема. Вплоть до 1940-х годов здравоохранение в основном боролось с инфекционными заболеваниями, такими как дифтерия, брюшной тиф и туберкулез. И лишь после того, как многие из них остались в прошлом, стало очевидно, что перед нами стоит еще одна бурно распространяющаяся эпидемия – сердечно-сосудистые заболевания. Запалом для широкой общественности послужила, по-видимому, смерть Франклина Делано Рузвельта. В начале 1945 года давление у него взлетело до 300/190 – и было очевидно, что это не признак физической бодрости, а совсем наоборот[255]. Когда вскоре он умер (ему было всего шестьдесят три), мир словно вмиг осознал, что сердечные заболевания стали серьезной и широко распространенной проблемой и пришло время что-то с нею делать.

Результатом стало знаменитое исследование, проведенное в городе Фремингем, штат Массачусетс. Осенью 1948 года исследователи набрали пять тысяч взрослых добровольцев из местных и внимательно наблюдали за ними на протяжении всей их оставшейся жизни. Хотя исследование подверглось критике за то, что почти полностью фокусировалось на белых (этот недосмотр с тех пор исправили), в него, по крайней мере, включили женщин, что было необычайно дальновидно для того периода, среди прочего потому, что женщины, как считалось, не слишком часто страдали от сердечных заболеваний. С самого начала целью исследования было выявить факторы риска, определяющие, почему у одних людей начинаются проблемы с сердцем, а у других – нет. Именно благодаря фремингемскому исследованию обнаружилось или подтвердилось большинство главных причин сердечно-сосудистых заболеваний: диабет, курение, ожирение, неправильное питание, малоподвижный образ жизни и так далее. На самом деле, говорят, даже сам термин «фактор риска» ввели именно во Фремингеме[256].

Двадцатый век можно с некоторым основанием назвать «веком сердца», ибо ни одна иная область медицины не испытала более стремительного и революционного технического прогресса, чем кардиология. За срок, равный одной-единственной человеческой жизни, боязнь даже коснуться бьющегося сердца сменилась рутинными операциями на нем. Как и в случае любой другой сложной и рискованной медицинской процедуры, чтобы добиться этого, множество людей долгие годы терпеливо трудились над усовершенствованием методов и разработкой технологий. Смелость и самоотверженность некоторых из исследователей иногда принимала совершенно поразительные размеры. Взять, к примеру, Вернера Форсмана. В 1929 году Форсман, молодой, недавно получивший лицензию врач, работал в больнице неподалеку от Берлина. И вот однажды ему стало любопытно знать, можно ли с помощью катетера добраться непосредственно до сердца. Не имея ни малейшего представления о том, каковы могут быть последствия, он ввел катетер в артерию на руке и осторожно протолкнул его через плечо до груди, достигнув сердца, которое, к его радости, из-за вторжения постороннего предмета не остановилось. Тут, осознав, что ему нужно доказательство этого свершения, Форсман направился в радиологическое отделение больницы (на другой этаж здания) и сделал себе рентген, на котором явно просматривались поразительные темные очертания катетера, расположившегося у него в сердце. Поступок Форсмана в итоге привел к революции в кардиохирургии, но в то время не привлек почти никакого внимания – в основном потому, что о своем открытии врач написал в малоизвестном журнале[257].

Форсман был бы более симпатичной фигурой, если бы не стал одним из ранних и горячих сторонников нацистской партии и членом Национал-социалистического союза немецких врачей, которые ратовали за уничтожение евреев в целях достижения чистоты немецкой расы. Не совсем ясно, сколько зла он лично совершил в период Холокоста, но так или иначе его философская позиция была отвратительна. После войны, отчасти чтобы избежать возмездия, Форсман исчез с радаров и работал семейным врачом в маленьком городке в Шварцвальде. Мировое сообщество и вовсе позабыло бы о нем, если бы двое ученых из Колумбийского университета в Нью-Йорке, Дикинсон Ричардс и Андре Курнан, чья работа непосредственно опиралась на открытие Форсмана, не выследили его и не обнародовали его вклад в кардиологию. В 1956 году все трое были удостоены Нобелевской премии по физиологии и медицине.

Доктор Джон Х. Гиббон из Пенсильванского университета был гораздо более благороден душой, чем Форсман, и не меньше него готов терпеть неудобства во имя науки. В начале 1930-х годов Гиббон занялся разработкой механизма, который мог бы насыщать кровь кислородом искусственно, позволяя врачам оперировать на открытом сердце. Работал он над этим долго и терпеливо. Чтобы проверить способность кровеносных сосудов в глубине тела расширяться и сужаться, Гиббон вставлял термометр в прямую кишку, глотал желудочный зонд, а потом лил в него ледяную воду, изучая ее влияние на внутреннюю температуру тела. Двадцать лет он совершенствовал свое изобретение, героически глотая ледяную воду, а в 1953 году в больнице Медицинского колледжа Джефферсона в Филадельфии наконец представил первый в мире аппарат искусственного кровообращения и успешно залатал дыру в сердце восемнадцатилетней девушки, которая иначе погибла бы. Благодаря его трудам она прожила еще тридцать лет[258].

К несчастью, следующие четыре пациента умерли, и Гиббон отказался от применения машины. Потом она попала к Уолтону Лиллехаю, хирургу из Миннеаполиса, и тот усовершенствовал как технологию, так и методику проведения операции. Лиллехай ввел технику, получившую название контролируемого перекрестного кровообращения, – при ней кровеносную систему пациента подсоединяли к временному донору (обычно близкому члену семьи), кровь которого во время операции циркулировала через пациента. Метод действовал настолько хорошо, что Лиллехай широко прославился как первопроходец операций на открытом сердце и пользовался большим уважением и финансовым успехом. К сожалению, в личной жизни он мог бы быть и безупречней. В 1973 году его признали виновным по пяти пунктам в деле об уклонении от уплаты налогов и весьма хитроумном ведении бухгалтерии. Среди множества иных махинаций он задекларировал сто долларов, уплаченные проститутке, как благотворительный взнос, не подлежащий обложению налогом.

Хотя возможность оперировать на открытом сердце позволила хирургам исправлять многочисленные дефекты, до которых они раньше не могли добраться, но проблему сердца, которое бьется не так, как надо, она решить не сумела. Для этого потребовалось устройство, сегодня известное всему миру под названием «кардиостимулятор». В 1958 году шведский инженер Руне Элмквист при помощи хирурга Оке Сеннинга из Каролинского института в Стокгольме собрал прямо у себя на кухонном столе два экспериментальных кардиостимулятора[259]. Первый вживили в грудь Арне Ларссону, сорокатрехлетнему пациенту (он и сам был по профессии инженером), оказавшемуся на пороге гибели от сердечной аритмии, вызванной вирусной инфекцией. Машинка вышла из строя через считаные часы. Тогда ее заменили на запасное устройство, и то проработало три года, хоть и ломалось беспрестанно, к тому же аккумуляторы приходилось заряжать каждые несколько часов. По мере совершенствования технологий пациента регулярно снабжали новыми кардиостимуляторами, и он прожил еще сорок три года. Умер Ларссон в 2002 году в возрасте восьмидесяти шести лет, на своем двадцать шестом кардиостимуляторе, пережив как хирурга Сеннинга, так и своего коллегу – инженера Элмквиста. Первый кардиостимулятор был размером с пачку сигарет. Сегодняшние – не крупнее монеты и способны бесперебойно работать до десяти лет.

Коронарное шунтирование, при котором берут участок здоровой вены из ноги человека и пересаживают ее в сердце, чтобы направить кровоток в обход вышедшей из строя коронарной артерии, придумал в 1967 году доктор Рене Фавалоро из Кливлендской клиники в Огайо. Историю Фавалоро можно назвать одновременно вдохновляющей и трагичной. Он вырос в бедности в Аргентине и первым из своей семьи получил высшее образование. Став врачом, он двенадцать лет трудился среди бедных, а потом в 1960-х поехал в Соединенные Штаты для повышения квалификации. В Кливлендской клинике он поначалу был почти что стажером, но быстро показал себя талантливым кардиохирургом и в 1967 году изобрел шунтирование. Это была сравнительно простая, но гениальная процедура, и работала она блестяще. Первый пациент Фавалоро, который до того не мог даже подняться по лестнице, полностью выздоровел и прожил еще тридцать лет. Фавалоро обрел богатство и известность и на закате своей карьеры решил вернуться домой в Аргентину, чтобы построить кардиологическую клинику и учебную больницу, где могли бы обучаться врачи, а нуждающиеся люди – получать медицинскую помощь независимо от того, могут они за нее заплатить или нет. Всего этого он добился, но из-за сложных экономических условий в Аргентине у больницы возникли финансовые трудности. Не сумев найти выхода, в 2000 году он покончил с собой[260].

Голубой мечтой хирургии была пересадка сердца, но во многих местах она сталкивалась с, казалось бы, непреодолимым препятствием: человека могли объявить погибшим лишь через определенное время после остановки сердца, но этот период простоя почти наверняка делал сердце непригодным для пересадки. Попытка вырезать еще бьющееся сердце – независимо от того, насколько его владелец уже отошел в мир иной во всех остальных отношениях – грозила обвинением в убийстве[261]. Одним из мест, где это не преследовалось, была ЮАР. В 1967 году, как раз в то время, когда Рене Фавалоро совершенствовал технологию шунтирования в Кливленде, Кристиан Барнард, хирург из Кейптауна, привлек гораздо более пристальное внимание мировой общественности, пересадив сердце молодой женщины, смертельно раненной в автомобильной аварии, в грудь пятидесятичетырехлетнему мужчине по имени Луис Вашканский. Это событие воспели как грандиозный прорыв в медицине, хотя Вашканский вообще-то умер всего через восемнадцать дней. Гораздо больше Барнарду повезло со вторым пациентом, перенесшим трансплантацию, – дантистом на пенсии Филипом Блайбергом, который прожил девятнадцать месяцев[262].

После успеха Барнарда в других странах смерть мозга тоже начали использовать как альтернативный показатель необратимой утраты жизни, и вскоре попытки пересадки сердца стали предприниматься повсеместно – хотя почти всегда с плачевными результатами. Главной проблемой было отсутствие абсолютно надежного иммуносупрессивного препарата, который предотвращал бы отторжение. Иногда действовал азатиоприн, но рассчитывать на него было нельзя. Позже, в 1969 году, сотрудник швейцарской фармацевтической компании «Сандоз» по имени Х.-П. Фрай, будучи на отдыхе в Норвегии, взял образцы почвы, намереваясь отвезти их в лабораторию компании. Сотрудников попросили захватывать образцы из поездок, на случай если там обнаружатся потенциальные новые антибиотики. В образце Фрая содержался гриб Tolypocladium inflatum, который не имел полезных антибиотических свойств, но превосходно проявил себя в подавлении иммунных реакций – а как раз это и требовалось, чтобы сделать возможной трансплантацию органов. «Сандоз» превратила мешочек с грязью герра Фрая и аналогичный образец, впоследствии найденный в Висконсине, в бестселлер под названием «циклоспорин» (ciclosporin; в Америке – cyclosporine, в некоторых других странах – cyclosporin). Благодаря этому новому медикаменту и кое-каким попутным техническим усовершенствованиям к началу 1980-х годов хирургам-трансплантологам удалось добиться 80 %-ной статистики успешных операций – за полтора десятилетия это просто поразительное достижение. В наши дни в мире ежегодно проводится примерно четыре-пять тысяч операций по пересадке сердца; средняя продолжительность жизни после операции – пятнадцать лет. Самым долгоживущим пациентом, перенесшим трансплантацию, пока что остается британец Джон Маккафферти, который прожил с пересаженным сердцем тридцать три года и скончался в 2016 году в возрасте семидесяти трех лет[263].

Кстати сказать, смерть мозга оказалась не таким недвусмысленным показателем, как считали поначалу. Некоторые периферические отделы мозга, как мы теперь знаем, способны продолжать жить после того, как затихает все остальное. На момент написания этой книги по-прежнему остро стоит ситуация молодой женщины из Соединенных Штатов, которую объявили скончавшейся в 2013 году, но у которой не прекратились менструации (а этот процесс требует участия гипоталамуса – неоспоримо значительной части мозга). Родители молодой женщины утверждают, что, если у человека функционирует хотя бы часть мозга, о его смерти говорить некорректно[264].

Что же до Кристиана Барнарда, человека, стоявшего у истоков кардиотрансплантации, – успех несколько ударил ему в голову. Он принялся разъезжать по миру, встречался с кинозвездами (среди них можно отметить Софи Лорен и Джину Лоллобриджиду) и стал, по словам одного его хорошего знакомого, «одним из величайших бабников в мире». Еще больше его доброе имя пострадало от того, что он сколотил состояние, рекламируя омолаживающие свойства ряда косметических средств, которые, как он абсолютно точно знал, были пустышками. Барнард умер в 2001 году в возрасте семидесяти восьми лет от сердечного приступа, наслаждаясь жизнью на Кипре. Репутация его так навсегда и осталась подмоченной.

Что примечательно, даже при всех новомодных методах лечения вероятность погибнуть от сердечных болезней сегодня на семьдесят процентов выше, чем в 1900 году. Отчасти это потому, что в те времена другие болячки добирались до людей раньше, а отчасти потому, что сто лет назад люди не проводили по пять-шесть часов каждый вечер перед телевизором с ведром мороженого и столовой ложкой. Болезни сердца – убийца номер один в западном мире. Как писал иммунолог Майкл Кинч,

сердечные заболевания ежегодно убивают примерно столько же американцев, сколько рак, грипп, пневмония и несчастные случаи, вместе взятые. От проблем с сердцем умирает каждый третий американец, а более полутора миллионов каждый год переносят инфаркт или инсульт[265].

По мнению некоторых ученых, сегодня излишнее лечение становится проблемой не реже, чем его нехватка. Вопиющий пример тому – баллонная ангиопластика как метод лечения стенокардии (или болей в груди). При ангиопластике внутри суженного коронарного кровеносного сосуда надувают баллон, чтобы расширить его, и оставляют там стент[266], или трубчатый каркас, призванный держать сосуд постоянно открытым. В экстренных случаях эта операция, несомненно, спасает жизни, но сегодня очень популярно стало проводить ее «по желанию». К 2000 году в Соединенных Штатах ежегодно делался миллион профилактических ангиопластик, однако никаких доказательств того, что они хоть кого-то спасли, не было. Когда, наконец, дошло до клинических испытаний, результаты оказались печально отрезвляющими. По данным New England Journal of Medicine, из каждой тысячи превентивных ангиопластик в Америке два пациента умирали на операционном столе, у 28 процедура вызывала инфаркт, человек 60–90 испытывали «кратковременное» улучшение самочувствия, а остальные – около восьми сотен – не замечали за процедурой ни пользы, ни вреда. (Хотя, конечно, если считать вредом финансовые расходы, трату времени и стресс, переживаемый телом из-за хирургического вмешательства, то вреда было полным-полно[267].)

Несмотря на это, она остается чрезвычайно популярной. В 2013 году ангиопластику перенес шестидесятисемилетний бывший президент США Джордж У. Буш, хотя у него было отличное здоровье, никаких признаков проблем с сердцем. Хирурги не имеют привычки публично критиковать коллег, но доктор Стив Ниссен, глава отделения кардиологии в Кливлендской клинике, отреагировал сурово. «Воистину, американская медицина в худшем своем проявлении, – заявил он. – Вот одна из причин, почему мы так много тратим на здравоохранение, но почти ничего за эти деньги не получаем».

II

Объем вашей крови зависит, как несложно догадаться, от ваших габаритов. В новорожденном младенце ее всего с полпинты, а вот во взрослом мужчине – где-то пинт девять[268]. Несомненно одно: вы насквозь ею пропитаны. Уколите кожу где угодно, и покажется красная капелька. В вашей скромной земной оболочке скрывается примерно двадцать пять тысяч миль кровеносных сосудов (в основном крохотных капилляров), поэтому свежий гемоглобин – вещество, которое распределяет по телу кислород, – проникает в каждый уголок[269].

Всем нам известно, что кровь насыщает клетки кислородом, – это один из немногих анатомических фактов, который, кажется, знают все, – но это далеко не единственная ее обязанность. Она транспортирует гормоны и другие жизненно важные химические вещества, избавляется от отходов жизнедеятельности, выслеживает и убивает патогены, следит за тем, чтобы кислород направлялся в те части тела, где он всего нужнее, участвует в эмоциональных сигналах (например, когда мы розовеем от смущения или багровеем от ярости), помогает регулировать температуру тела и даже заведует мудреным гидравлическим процессом мужской эрекции. Короче говоря, это непростое вещество. По одной из оценок, в единственной капле крови может содержаться четыре тысячи разных типов молекул[270]. Вот почему врачи так любят брать ее на анализ: кровь буквально напичкана информацией.

Прокрутите пробирку с кровью в центрифуге, и она разделится на четыре слоя: красные клетки, белые клетки, тромбоциты и плазму. Самым толстым будет плазма, которая составляет чуть более половины всего объема крови. Она на девяносто с лишним процентов состоит из воды, в которой взвешены кое-какие соли, жиры и иные химические вещества. Это, однако, не значит, что плазма неважна. Совсем наоборот. Антитела, факторы свертывания и другие ее составные части можно выделять и в концентрированном виде использовать для лечения аутоиммунных заболеваний или гемофилии – и вокруг этого крутится огромная индустрия. В Соединенных Штатах продажи плазмы составляют 1,6 % всего объема экспорта товаров – больше, чем Америка зарабатывает на продаже самолетов[271].

Следующий по размеру слой – красные кровяные клетки (официально называемые эритроцитами). Они составляют около 44 % от общего объема крови. Строение эритроцитов прекрасно подходит для одной-единственной цели: возить кислород. Они очень малы, но их великое множество. В чайной ложке человеческой крови помещается примерно двадцать пять миллиардов красных кровяных клеток, и каждая из них содержит 250 000 молекул гемоглобина – белка, к которому охотно прицепляется кислород. Красные кровяные клетки имеют двояковогнутую форму – иными словами, они похожи на диск, продавленный посередине с обеих сторон, что дает им наибольшую возможную площадь поверхности. Для максимальной эффективности они отбросили практически все компоненты обычной клетки: ДНК, РНК, митохондрии, аппарат Гольджи, всевозможные ферменты. Полный эритроцит почти на сто процентов состоит из гемоглобина. Это, по сути, просто транспортировочный контейнер. Примечательным парадоксом строения красных кровяных клеток является то, что хотя они доставляют кислород ко всем остальным клеткам тела, но сами его не используют. Собственные энергетические нужды эритроциты удовлетворяют посредством глюкозы.

У гемоглобина есть одна странная и опасная прихоть: он неизменно предпочитает угарный газ кислороду[272]. Наткнувшись на угарный газ, гемоглобин непременно напихает его в клетку, как пассажиров в вагон метро в час пик, и оставит кислород на платформе. Вот почему угарный газ смертельно опасен. (В США он убивает где-то 430 человек в год (случайно отравившихся), и еще примерно столько же кончают жизнь самоубийством.)

Красное кровяное тельце живет около четырех месяцев, что довольно-таки неплохой срок, если учитывать, какое хлопотливое и деловитое существование оно ведет. Каждое пронесется по телу примерно 150 000 раз, успев намотать около сотни миль пути, прежде чем износится так, что не сможет плыть дальше[273]. После его заберет клетка-мусорщик и отправит в селезенку на утилизацию. Каждый день вы избавляетесь примерно от ста миллиардов красных кровяных телец. По большей части это они делают стул коричневым. (Билирубин, побочный продукт того же процесса, ответственен за золотистый оттенок мочи, а также за желтизну старых синяков.)

Белые кровяные клетки (или лейкоциты) играют ключевую роль в борьбе с инфекциями. На самом деле они настолько важны, что мы поговорим о них отдельно в главе четырнадцатой, когда перейдем к иммунной системе. Пока что довольно знать, что их гораздо меньше, чем красных сородичей (в семьсот раз меньше). Они составляют менее одного процента от общего объема крови.

Тромбоциты (или «кровяные пластинки»), последний участник кровяного квартета, также занимают менее 1 % объема крови. Долгое время они оставались для анатомов загадкой. Впервые их увидел под микроскопом британский анатом Джордж Гулливер в 1841 году, но толком в них разобрались и придумали им имя лишь в 1910-м, когда Джеймс Гомер Райт, главный патолог Массачусетской больницы общего профиля в Бостоне, вывел их ключевую роль в процессе свертывания крови. Свертывание – дело хитрое. Кровь должна быть постоянно начеку, готовая свернуться по первому сигналу, однако не сворачиваться без нужды. При первых признаках кровотечения вокруг раны начинают собираться миллионы тромбоцитов и столь же многочисленные белки, которые доставляют туда материал, называемый фибрином. Он, соединяясь с тромбоцитами, формирует что-то вроде пробки. Во избежание ошибок процесс снабжен как минимум дюжиной отказоустойчивых механизмов. В главных артериях свертывание не работает, потому что напор крови слишком велик – сгусток тут же унесет, так что крупные кровотечения нужно останавливать давящей повязкой.

При сильном кровотечении организм делает все возможное, чтобы кровь приливала к жизненно важным органам, и отводит ее от менее значительных форпостов, таких как мышцы и внешние покровы. Вот почему пациенты с сильным кровотечением становятся мертвенно-бледными и холодными на ощупь[274]. Тромбоциты живут всего около недели, поэтому их ряды должны постоянно пополняться. В последнее десятилетие или около того ученые обнаружили, что тромбоциты не только управляют процессом свертывания. Они также играют важную роль в иммунном ответе и регенерации тканей[275].

Очень долгое время о назначении крови почти ничего не было известно – кроме того, что она каким-то образом необходима для жизни. Господствовавшая теория восходила к временам почтенного, но часто заблуждавшегося греческого врача Галена (ок. 129–210) и состояла в том, что кровь беспрерывно вырабатывается печенью и расходуется организмом с той же быстротой, как и появляется. Как вы, несомненно, помните со школьной скамьи, первым человеком, осознавшим, что кровь не постоянно перерабатывается, а циркулирует в замкнутой системе, был английский врач Уильям Гарвей (1578–1657). В своей знаковой работе под названием «Анатомическое исследование о движении сердца и крови у животных» Гарвей детально описал, как работают сердце и кровеносная система, используя более или менее понятные нам сегодня термины. Когда я учился в школе, его открытие преподносили нам как один из тех моментов «эврики», которые изменили мир. На самом-то деле современная Гарвею общественность почти единогласно осмеяла и отвергла его теорию. Едва ли не все его коллеги считали, что он, по выражению биографиста Джона Обри, «придурковат». От него отказалось большинство пациентов, и к моменту своей кончины он полностью разочаровался в жизни[276].

Гарвей не понимал, как работает дыхание, и потому не мог объяснить, зачем нужна кровь или зачем она циркулирует, – два, прямо скажем, заметных белых пятна, как без промедления заметили его критики. Галенисты к тому же полагали, что тело имеет две отдельные артериальные системы – в одной кровь ярко-красная, а в другой она намного тусклее. Теперь-то мы знаем, что кровь, поступающая из легких, полна кислорода и потому отливает алым, а в крови, идущей обратно в легкие, кислорода недостает, и потому она несколько темнее. Гарвей не мог объяснить, как кровь, циркулирующая в замкнутой системе, может быть двух цветов, что стало еще одной причиной пренебрежительного отношения к его теориям[277].

Секрет дыхания раскрыл совсем скоро после смерти Гарвея другой англичанин, Ричард Лоуэр, догадавшийся, что кровь тускнеет на обратном пути к сердцу, потому что рассталась с кислородом, или с «азотосодержащей эссенцией», как он его называл. (Кислород откроют лишь в следующем столетии.) Для этого, как рассуждал Лоуэр, кровь и циркулирует – чтобы беспрерывно подцеплять и разносить закись азота; догадка была довольно-таки гениальная и должна была бы сделать его знаменитым. Однако в наши дни Лоуэр более известен в связи с другим свойством крови. В 1660-х годах он был одним из нескольких уважаемых ученых, которые заинтересовались возможностью спасения жизней с помощью переливания крови и ввязались в серию откровенно жутких экспериментов. В ноябре 1667 года в штабе Лондонского королевского общества Лоуэр на глазах у аудитории «почтенных и умных людей» и без малейшего представления о том, каковы могут быть последствия, перелил с полпинты крови живой овцы в руку любезно предложившего себя добровольца по имени Артур Кога. Потом Лоуэр, Кога и все уважаемые зрители несколько минут напряженно ждали, что произойдет дальше. К счастью, не произошло ровным счетом ничего. Один из присутствовавших рассказал, что Кога после был «бодр и весел, выпил стакан-другой мадеры и выкурил трубку табака»[278].

Через две недели эксперимент повторили, и снова без всяких пагубных последствий, что просто-напросто поразительно. Обычно, если в кровоток вводится постороннее вещество в значительном объеме, реципиент впадает в шок; почему Кога избежал этой неприятной участи – загадка. К сожалению, результаты переливания Лоуэра вдохновили других ученых по всей Европе на собственные опыты, которые принимали все более и более изобретательный, чтобы не сказать сюрреалистический, характер. Добровольцам переливали молоко, вино, пиво и даже ртуть, а еще кровь самых разнообразных домашних животных. С печальной частотой результатом становилась пугающе мучительная и унизительно публичная смерть. Очень скоро эксперименты с переливанием крови оказались запрещены или вышли из моды и примерно полтора столетия оставались в немилости.

А затем последовала странная вещь. Как раз в ту пору, когда остальной научный мир принялся изливаться потоком открытий и озарений, известных нам сегодня как век Просвещения, медицина погрузилась в этакие темные века. Едва ли можно представить себе более бессмысленные и контрпродуктивные методы, чем те, что полюбились врачам в восемнадцатом и даже значительной части девятнадцатого века. Как выразился Дэвид Вуттон в своей книге «Плохая медицина: как врачи вредили пациентам со времен Гиппократа» (Bad Medicine: Doctors Doing Harm Since Hippocrates), «вплоть до 1865 года медицина была почти вовсе бесполезна – там, где не оказывалась решительно вредна».

Рассмотрим безвременную кончину Джорджа Вашингтона. В декабре 1799 года, вскоре после того, как он ушел с поста первого президента Америки, Вашингтон провел долгий пасмурный день в седле, осматривая Маунт-Вернон – свою плантацию в Вирджинии. Он вернулся домой позже, чем ожидал, и вышел к ужину, не сменив мокрого платья. Той ночью у него заболело горло. Вскоре ему стало трудно глотать и дышать.

Вызвали трех врачей. После торопливого совещания они вскрыли вену у него на руке и слили восемнадцать унций крови – целый пивной бокал. Однако состояние Вашингтона только ухудшилось, поэтому на горло ему наложили примочки из кантаридина – или, если пользоваться общеизвестным названием, шпанской мушки, – чтобы вытянуть вредные жидкости. И сверх того дали еще рвотное. Когда все это не принесло никакой заметной пользы, кровопускание повторили еще трижды. Всего за два дня у него слили около сорока процентов всей крови.

«Я – крепкий орешек», – прохрипел Вашингтон, глядя, как доктора из самых лучших побуждений неумолимо лишают его жизненных сил. Никто не знает точно, на что он жаловался, но, вполне возможно, это был всего-навсего легкий инфекционный фарингит, и ему требовалось лишь немного отдохнуть. Но вышло так, что болезнь и лечение вместе довели его до гибели. Ему было шестьдесят семь лет.

После явился еще один врач и предложил оживить – фактически воскресить – умершего президента с помощью осторожного массажа, стимулирующего кровообращение, а также переливания крови ягненка, призванной заменить потерянную кровь и освежить то, что осталось. Семья Вашингтона милосердно решила отпустить его на вечный покой.

Нам может показаться очевидным сумасбродством пускать кровь и всячески истязать человека, который и так уже тяжело болен, но такой метод лечения практиковался необычайно долго. Полагали, что кровопускание помогает не только при болезни, но и как успокоительное средство. Королю Пруссии Фридриху Великому делали кровопускание перед боем, чтобы утихомирить расстроенные нервы. Чаши для кровопускания хранились в домах и передавались как семейные реликвии. Важность кровопускания отражена в том факте, что британский медицинский журнал The Lancet, основанный в 1823 году, называется в честь инструмента, использовавшегося для вскрытия вен.

Почему же практика кровопускания продолжалась так долго? Ответ в том, что вплоть до девятнадцатого века большинство врачей относились к хворям не как к отдельным заболеваниям, каждое из которых требует конкретного лечения, а как к общему дисбалансу, затрагивающему весь организм. Они не давали пациентам одно лекарство от головной боли, а другое, скажем, от звона в ушах, а скорее пытались восстановить естественный баланс организма, очистив его от токсинов с помощью слабительных, рвотных и мочегонных средств или же слив у жертвы чашу-другую крови. Вскрытие вены, как выразился один авторитетный врач, «остужает и проветривает кровь», а также позволяет ей циркулировать более свободно, «без опасности ожога»[279].

Самым прославленным сторонником процедуры был американец Бенджамин Раш, получивший прозвище Принц кровопускателей. Раш прошел медицинскую подготовку в Эдинбурге и Лондоне, где обучался искусству вскрытия у великого хирурга и анатома Уильяма Хантера, но веру в то, что все болезни вызываются одной и той же причиной – перегревом крови, он выработал в значительной степени самостоятельно за долгие годы практики в Пенсильвании. Раш, надо сказать, был человеком сознательным и образованным, подписантом Декларации независимости и самым выдающимся медиком своего времени в Новом Свете. Однако и он практику кровопускания поддерживал с неизбывным энтузиазмом.

Раш выливал из своих жертв до четырех пинт за раз и иногда повторял процедуру дважды или трижды за один день. Отчасти проблема заключалась в его убежденности, что человеческое тело содержит примерно вдвое больше крови, чем ему на самом деле нужно, и что до восьмидесяти процентов от этого условного объема можно удалить без вреда для здоровья. И в том и в другом он, к сожалению, ошибался, но сомнения в правильности собственных действий у него никогда не закрадывались. Во время эпидемии желтой лихорадки в Филадельфии он пустил кровь сотням жертв и был убежден, что многих спас, хотя на самом деле скорее просто не сумел убить всех. «В тех случаях, когда кровотечение было наиболее обильным, наблюдалось самое быстрое выздоровление», – с гордостью писал он жене[280].

Вот в чем была загвоздка кровопускания. Если убеждать себя в том, что те, кто выжил, выжили благодаря вашим трудам, а тех, кто умер, было уже не спасти, когда вы к ним добрались, кровопускание всегда будет казаться целесообразным. Оно числилось среди врачебных процедур вплоть до самого начала современности. Уильям Ослер, автор книги «Принципы и практика медицины» (The Principles and Practice of Medicine) (1893), самого влиятельного медицинского учебника XIX века, высказывался в защиту этого метода в период, который мы обычно уже считаем Новым временем[281].

Что касается Раша, как-то раз в 1813-м в возрасте шестидесяти семи лет он слег с температурой. Лихорадка все не отступала, и Раш настоял на том, чтобы врачи пустили ему кровь. Они так и сделали. А потом он умер.

* * *

Зачатки современного научного понимания крови, пожалуй, можно датировать 1900 годом, когда один молодой исследователь из Вены сделал прозорливое открытие. Медик Карл Ландштейнер заметил, что при смешении крови, взятой у разных людей, кровь иногда сворачивалась, а иногда нет. Отметив, какие образцы совместимы друг с другом, он сумел разделить их на три группы, которые обозначил A, B и 0. Не стоит путать обозначение последней с буквой О – Ландштейнер подразумевал под этим символом «ноль», потому что она не сворачивалась никогда[282]. Два других исследователя в лаборатории Ландштейнера впоследствии открыли четвертую группу, которую назвали AB, а сам он сорок лет спустя приложил руку к открытию Rh, или резус-фактора, – тот получил свое название по типу обезьян, у которых впервые был обнаружен[283]. Существование групп крови объяснило, почему переливания часто заканчивались плачевно: у донора и реципиента оказывались несовместимые группы. Это было неописуемо важное открытие, но, увы, в то время почти никто не обратил на него внимания. Прошло целых тридцать лет, и лишь в 1930-м вклад Ландштейнера в медицину был отмечен Нобелевской премией.

Группы крови различаются таким образом: внутри все ее клетки одинаковы, но снаружи покрыты разными видами антигенов – белков, которые выступают на поверхности клетки. Ими-то и определяется группа крови. В общей сложности есть около четырехсот видов антигенов, но лишь немногие из них оказывают существенное влияние на переливание, вот почему мы все слышали о группах А, В, АВ и 0, но не, скажем, о системе Келл, Гиблетт или типе E – а это лишь несколько способов классификации из множества[284].

Кровь группы A можно переливать людям с A или AB, но не B; группы B – B или AB, но не A; группы АВ – только другим обладателям группы АВ. Кровь группы 0 можно переливать всем, и потому ее обладатели известны как универсальные доноры. Клетки крови группы A покрыты антигенами A, группы B – B, а группы AB – теми и другими. Если перелить кровь группы A человеку с группой B, тело реципиента посчитает это заражением и атакует клетки чужеродной крови.

На самом деле мы даже не знаем, зачем группы крови вообще существуют. Отчасти, быть может, потому, что у них просто не было никаких причин не появиться. Иными словами, не было никаких причин полагать, что чья-нибудь кровь вдруг окажется в чужом теле, и, соответственно, развивать механизмы решения подобной проблемы. В то же время склонность к выработке определенных антигенов в крови повышает устойчивость к определенным болезням – хотя частенько за это приходится платить. Например, люди с кровью нулевой группы реже болеют малярией, однако сильнее прочих уязвимы перед холерой. Эволюция разных групп крови, рассеянных среди популяций, способствует выживанию вида в целом, пусть и не всегда отдельных его представителей.

У технологии определения групп крови есть и еще одно, неожиданное применение – возможность подтверждать родственную связь. Вот знаменитый пример: в 1930 году в Чикаго две четы, Бамбергеры и Уоткинсы, оказались одновременно в одном и том же роддоме. Вернувшись домой с новорожденными, они с тревогой обнаружили, что на бирках детей указана чужая фамилия. Оставалось лишь понять, выдали ли матерям не тех детей или просто неправильно надели бирки. Несколько недель длилась неопределенность, а тем временем и те и другие родители сделали то, что совершенно естественно для родителей: полюбили младенцев, о которых заботились.

Наконец обратились к влиятельному ученому из Северо-Западного университета с именем, которому самое место в одной из классических комедий абсурда с братьями Маркс – профессор Гамильтон Фишбэк, – и он взял анализ крови у всех четверых родителей, что в ту пору было вершиной технологического прогресса. Результаты анализов показали, что у мистера и миссис Уоткинс кровь группы 0, и потому у них мог родиться только ребенок с группой 0, а у ребенка в их детской была группа АВ. Таким образом, благодаря медицинской науке родители вернули себе нужных детей, хоть и не обошлось без душевных терзаний.

Переливания крови каждый год спасают множество жизней, но прием и хранение донорской крови – дело дорогое и даже рискованное. «Кровь – это живая ткань, – объясняет доктор Аллан Доктор из Университета Вашингтона в Сент-Луисе. – Такая же живая, как сердце, легкие или любой другой орган. Как только ее отделяют от тела, она начинает портиться; вот здесь-то и начинаются сложности». Мы встретились в Оксфорде, где Доктор, серьезный, но добродушный мужчина с аккуратной седой бородой, участвовал в научной конференции Общества оксида азота (II). Эта группа сформировалась совсем недавно – в 1996 году, потому что раньше никто не осознавал, что ради него стоит собираться. Его значение в человеческой биологии было почти абсолютно неизвестно. Но на самом деле оксид азота (II) (не путать с оксидом азота (I), который также называют веселящим газом) является одной из важнейших сигнальных молекул человеческого тела и играет ключевую роль в самых разнообразных процессах: поддержании уровня кровяного давления, борьбе с инфекциями, эрекции полового члена, регуляции кровоснабжения. И вот тут в дело вступает Доктор. Главная цель его профессиональной карьеры – создание искусственной крови, но попутно он хотел бы помочь сделать настоящую кровь более безопасной для переливания. Большинство из нас поразится, услышав об этом, но от донорской крови можно умереть.

Проблема в том, что никто не знает, как долго хранимая кровь остается свежей. «По закону в Соединенных Штатах кровь для переливания можно хранить сорок два дня, – рассказывает Доктор, – но на самом деле она, пожалуй, годна всего две с половиной недели. После этого срока уже никто не может сказать, насколько она безопасна и безопасна ли вообще». Правило сорока двух дней, введенное Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США, основывается на том, сколько времени проводит в кровотоке среднестатистический эритроцит. «Довольно долго считалось, что если красное кровяное тельце остается в системе, значит, оно еще функционирует, но сегодня мы знаем, что это необязательно так», – добавляет он.

Традиционно стандартной практикой в медицине было восполнять объем крови, потерянной при травме. «Если вы потеряли три пинты крови, то вам и переливали три пинты. Но тут появились СПИД и гепатит С, донорская кровь иногда оказывалась заражена, так что переливаемую кровь начали использовать более экономно, и, к удивлению врачей, оказалось, что пациенты частенько выигрывали от того, что им не делали переливания». Оказалось, что в некоторых случаях лучше допустить анемию, чем переливать чужую кровь, особенно если эта кровь уже залежалась – а почти всегда так и есть. Когда банк крови получает запрос на кровь, он обычно сначала отправляет самые старые запасы, чтобы успеть использовать всё до истечения срока годности, а это означает, что почти всем переливают старую кровь. Что еще ужаснее, было обнаружено, что даже свежая перелитая кровь по факту мешает функционировать собственной крови реципиента. Вот тут-то в дело вступает оксид азота (II).

Большинство людей думает, что кровь всегда распределяется по телу более-менее равномерно. Сколько бы ни было у вас в руке сейчас, ее там всегда столько же. На самом деле, как объяснил мне Доктор, все совсем иначе. «Если вы сидите, вашим ногам не нужно особенно много крови, потому что у тканей нет большой потребности в кислороде. Но если вы вскочите и броситесь бежать, там очень быстро понадобится куда больше крови. Именно эритроциты, используя в качестве сигнальной молекулы оксид азота (II), по большей части определяют, куда посылать кровь, исходя из постоянно меняющихся нужд тела. Донорская кровь сбивает сигнальную систему с толку. Мешает ее работе».

Помимо этого, кое-какие практические трудности возникают и при хранении крови. Во-первых, ее нужно держать в холоде. Это мешает делать переливания на поле боя или месте несчастного случая, что весьма печально, ведь именно там очень часты кровотечения. В Америке от потери крови, не успев добраться до больницы, ежегодно погибает двадцать тысяч человек. Во всем мире это число достигает 2,5 миллиона в год. Многие из этих жизней можно было бы спасти, будь переливание быстрым и безопасным, – отсюда и стремление создать искусственную кровь.

Теоретически это должно быть довольно просто, ведь ей не нужно выполнять почти ничего из функций настоящей крови, кроме транспортировки гемоглобина. «На практике все оказалось несколько сложнее», – мимолетно улыбнувшись, замечает Доктор. В своем объяснении он сравнивает красные кровяные тельца с грузоподъемными магнитами, которые подцепляют автомобили на свалках. Магнит должен захватить молекулу кислорода в легких и донести ее до клетки по месту назначения. Для этого ему нужно знать, где взять кислород и когда отпустить, и, самое главное, не уронить по дороге. Вот тут-то и скрывается загвоздка искусственной крови. Даже самая качественная искусственная смесь иногда роняет молекулу кислорода – и этим высвобождает в кровоток железо. А железо – это токсин. Из-за высочайшей скорости функционирования кровеносной системы даже бесконечно малый инцидент подобного типа стремительно разрастется до токсичного уровня, поэтому система доставки должна работать более или менее идеально. В природе так и есть.

Ученые пытаются создать искусственную кровь уже более пятидесяти лет, но, несмотря на потраченные миллионы долларов, результата они до сих пор не добились[285]. Более того, провалов в этом процессе было даже больше, чем успехов. В 1990-х годах кое-какие образцы крови дошли до стадии испытаний, но позже стало очевидно, что среди пациентов, на которых их проводили, наблюдается тревожное количество инфарктов и инсультов. В 2006 году Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США приостановило все испытания – настолько плохи были их результаты. С тех пор несколько фармацевтических компаний отказались от поисков синтетической крови.

На настоящий момент самый верный подход – это просто минимизировать объем переливаний. В ходе эксперимента среди больниц Стэнфордского университета в Калифорнии врачам предложили сократить число заказов переливания эритроцитов – за исключением случаев, когда оно абсолютно необходимо. За пять лет число переливаний упало на четверть. В результате не только удалось сэкономить 1,6 млн долларов, но и снизить количество смертей, ускорить средний срок выписки больных и уменьшить число осложнений после лечения[286].

Однако теперь Доктору и его коллегам из Сент-Луиса кажется, что они почти что разгадали загадку. «Сейчас в нашем распоряжении нанотехнологии, которых раньше не было», – объясняет он. Команда Доктора разработала метод заключения гемоглобина в полимерную оболочку. Оболочки имеют форму обычных красных кровяных телец, но по размеру уступают им где-то раз в пятьдесят. Одним из величайших плюсов этой разработки является то, что ее можно подвергнуть сублимационной сушке, а потом до двух лет хранить при комнатной температуре.

На момент нашей беседы Доктор полагал, что до испытаний на людях им осталось года три, а до того, как продукт начнут использовать в больницах, пожалуй, около десятилетия.

А пока остается лишь с легким чувством благоговения поразмыслить над тем, что наши тела примерно миллион раз в секунду делают то, чего вся наука мира пока еще сделать неспособна.