Мы – тела. Они ломаются.

I

Рак – болезнь, которой большинство из нас боятся больше всего, хотя этот страх по большей части появился недавно. В 1896 году, когда только начавший выходить «Американский журнал психологии» спросил своих читателей, каких проблем со здоровьем они наиболее опасаются, практически никто не упомянул рак. Основными предметами для тревоги были дифтерия, черная оспа и туберкулез, но даже опасность столбняка, утопления и укуса бешеного животного или вероятность оказаться в зоне землетрясения были более устрашающими перспективами для среднестатистического человека, чем рак[553].

Отчасти это потому, что люди в прошлом чаще всего не доживали до такого возраста, чтобы болеть раком в нынешних масштабах. Как один коллега сказал Сиддхартхе Мукерджи, автору книги «Царь всех болезней. Биография рака», «о ранних годах рака известно лишь то, что о них почти ничего не известно»[554]. Это не значит, что рака раньше не существовало, – просто люди не понимали его распространенности и оттого не боялись. В этом плане отношение к нему было похоже на сегодняшнее отношение к пневмонии. Пневмония все еще занимает девятое место в числе основных причин смерти, но мало кто из нас боится от нее умереть, потому что мы обычно ассоциируем эту болезнь с дряхлыми стариками, которые все равно вот-вот покинут этот бренный мир. Очень долго такое же отношение было к раку[555].

Все изменилось в XX веке. В период между 1900 и 1940 годами рак перескочил с восьмого на второе место (сразу после сердечно-сосудистых заболеваний) в качестве причины смерти и с тех самых пор бросает длинную тень на наши представления о смертности. Примерно 40 процентов наших современников в какой-то момент обнаружат у себя рак. Еще у гораздо большего количества он будет протекать незаметно, и умрут они от чего-нибудь другого. Половина мужчин старше шестидесяти лет и три четверти старше семидесяти, например, на момент смерти больны раком простаты и даже не подозревают об этом[556]. На самом деле есть предположение, что, если бы все мужчины жили достаточно долго, рак простаты был бы у всех.

Рак в XX веке стал не только величайшей угрозой, но и величайшим клеймом. Исследование, проведенное среди американских врачей в 1961 году, выявило, что девять из десяти не говорили пациентам, что у тех рак, из-за всеобщего стыда и ужаса перед этим заболеванием[557]. По результатам опросов в Британии примерно в тот же период, 85 процентов больных раком пациентов хотели знать, умирают ли они, но от 70 до 90 процентов врачей все равно отказывались им об этом сообщать[558].

Мы обычно думаем о раке как болезни, которую подхватывают, вроде бактериальной инфекции. На самом же деле рак – это исключительно внутреннее заболевание: организм восстает против самого себя. В 2000 году в журнале Cell появилась знаменательная статья, в которой перечислялось шесть атрибутов, свойственных всем раковым клеткам, а именно:

Они делятся бесконечно.

Они растут без направления и влияния внешних сил, таких как гормоны.

Они включены в ангиогенез, иными словами, выманивают у организма питательную кровь.

Они игнорируют любые сигналы о прекращении роста.

Они не поддаются апоптозу – запрограммированной смерти клеток.

Они дают метастазы, или распространяются в другие части тела.

Как ни ужасно это звучит, но рак – это, по сути, отчаянная попытка вашего собственного тела убить вас. Самоубийство без разрешения.

«Вот почему рак не заразен, – объясняет доктор Йозеф Вормоор, основатель и руководитель по клинической работе педиатрического гемато-онкологического отделения в новом Центре имени принцессы Максимы по борьбе с детским раком в нидерландском городе Утрехте. – Это ваше тело атакует само себя». Вормоор – мой старый друг, с которым я познакомился, когда он занимал предыдущий пост – директора Северного института по исследованию рака при Ньюкаслском университете. В Центр им. Максимы он перевелся незадолго до его открытия летом 2018 года.

Раковые клетки такие же, как обычные, только яростно размножаются. Поскольку они кажутся нормальными, организм иногда их не распознает и не включает воспалительную реакцию, как сделал бы с посторонним возбудителем. Это означает, что большинство видов рака на ранних стадиях безболезненны и незаметны. Только когда опухоль вырастает настолько, что начинает давить на нервы или превращается в бугорок, мы понимаем: что-то не так. Некоторые виды рака могут тихо тлеть десятилетиями, прежде чем становятся видны. Другие не проявляются вовсе.

Рак не похож на другие заболевания. Зачастую он атакует неотступно. Победу над ним почти всегда одержать очень тяжело, и часто за нее приходится платить общим самочувствием жертвы. Он может отступить перед нападением, перегруппироваться и вернуться в более мощной форме. Даже, казалось бы, побежденный, он способен оставить после себя «спящие» клетки, которые будут молчать годами, а потом вдруг бросятся в бой. И что самое главное, раковые клетки эгоистичны. Обычно человеческие клетки выполняют свою работу, а затем умирают по приказу других клеток, во благо организма. Раковые клетки этого не делают. Они размножаются исключительно в собственных интересах.

«Они научились избегать обнаружения, – рассказывает Вормоор. – Научились прятаться от лекарств. Развивать сопротивляемость. Рекрутировать себе на помощь другие клетки. Впадать в спячку и ждать лучших условий. Они очень многому научились – и именно поэтому их так сложно убить».

Совсем недавно мы осознали вот что: до того как раковые клетки начинают давать метастазы, они подготавливают почву для вторжения в целевые органы – возможно, с помощью каких-то химических сигналов. «Это означает, – поясняет Вормоор, – что при распространении в другие органы раковые клетки не появляются на пустом месте, надеясь на лучшее. В органе, на который нацелились, уже разбит для них лагерь. То, почему определенные виды рака выбирают определенные органы, зачастую в отдаленных участках организма, остается загадкой».

Нужно напоминать себе время от времени, что мы говорим о клетках, у которых нет мозга. Они не замышляют зла и не планируют намеренно нас убить. Они делают лишь то, что пытаются делать все клетки, – выживать. «Мир – непростое место, – напоминает Вормоор. – Все клетки в процессе эволюции разработали репертуар программ для защиты от повреждения ДНК. Они просто делают то, на что запрограммированы». Или, как объяснил мне один из коллег Вормоора, Олаф Хейденрейх, «рак – цена, которую мы платим за эволюцию. Если бы наши клетки не умели мутировать, мы бы не болели раком, но и эволюционировать не могли бы. Мы навсегда застыли бы в одном состоянии. На практике это означает, что, хотя эволюция бывает жестока к отдельным представителям вида, для всего вида целиком она полезна».

Рак – на самом деле не одно заболевание, а более двухсот, с множеством разных причин и прогнозов. Восемьдесят процентов видов рака, известных как карцинома, возникают в клетках эпителия – тех, из которых состоит кожа и поверхность органов. Рак груди, например, не вырастает в случайной точке, а обычно начинается в молочных протоках. Клетки эпителия считаются особо подверженными раку, потому что размножаются часто и быстро. В соединительной ткани встречается лишь около одного процента видов рака: они известны как саркома.

Рак – это прежде всего возрастная болезнь. В первые сорок лет жизни у мужчин вероятность заболеть раком составляет 1 из 71, а у женщин – 1 из 51, но после шестидесяти эта вероятность уже 1 из 3 у мужчин и 1 из 4 у женщин. После восьмидесяти вероятность заболеть раком у человека в тысячу раз больше, чем в подростковом возрасте[559].

Один из первостепенных факторов, определяющих вероятность заболеть раком, – это образ жизни. По некоторым подсчетам, более половины случаев заболевания вызваны причинами, на которые мы можем повлиять: прежде всего курением, злоупотреблением спиртными напитками и перееданием[560]. Американская онкологическая ассоциация обнаружила «значимую взаимосвязь» между лишним весом и частотой заболевания раком печени, груди, пищевода, простаты, кишечника, поджелудочной железы, почек, шейки матки, щитовидной железы и желудка – если короче, то практически всего. Как именно тучность нарушает баланс организма, пока никто не знает, но доказательства налицо[561].

Проблемы окружающей среды – также существенный фактор заболеваемости; возможно, даже более существенный, чем мы думаем. Первым, кто нашел связь между окружающей средой и раком, был британский хирург Персиваль Потт, который в 1775 году заметил, что рак мошонки гораздо чаще встречается у трубочистов, – на самом деле он был настолько характерен для данной профессии, что его прозвали «раком трубочистов»[562]. Свое исследование этой темы Потт изложил в работе под названием «Хирургические заметки относительно катаракты, полипов в носу, рака мошонки и т. д.» (Chirurgical Observations Relative to the Cataract, the Polypus of the Nose, the Cancer of the Scrotum, Etc.). Оно примечательно не только тем, что Потт обнаружил экологический источник заболевания, но и тем, с каким сочувствием он отнесся к несчастным трубочистам, которые даже в те сложные и равнодушные времена были особенно подвержены остракизму. С самого раннего возраста, как писал Потт, с трубочистами «зачастую обращаются с великой жестокостью, морят холодом и голодом, заставляют протискиваться в узкие и иногда горячие трубы, где они, едва не задыхаясь, получают ушибы и ожоги. Когда же они достигают полового созревания, то становятся более других подвержены весьма неприятному, болезненному и смертоносному недугу». Причиной рака, как обнаружил Потт, была зола, скапливавшаяся в складках мошонки трубочистов. Тщательное мытье хотя бы раз в неделю избавило бы их от опасности, но большинство из них не мылись даже раз в неделю – и рак мошонки оставался бичом трубочистов до самого конца XIX века.

Никто не знает (потому что это практически невозможно определить), в какой степени факторы окружающей среды влияют на рак в наши дни. Сейчас во всем мире коммерческое производство выпускает больше 80 000 видов химикатов, и, по одним подсчетам, 86 процентов из них никогда не тестировались на влияние, оказываемое ими на людей[563]. Мы даже о полезных или нейтральных химических веществах в окружающей среде мало что знаем. Как признался журналисту из «Мира химии» в 2016 году Питер Доррестейн из Калифорнийского университета в Сан-Диего, «никто не способен перечислить десять самых распространенных молекул в среде обитания человека». Из потенциально вредных веществ были тщательно изучены только радон, угарный газ, табачный дым и асбест. Остальное – по большей части догадки. Мы вдыхаем много формальдегида – его используют в огнеупорных покрытиях и клее, на котором держится наша мебель. Еще мы вырабатываем и вдыхаем много двуокиси азота, полициклических углеводородов, полуорганических соединений и разных других микрочастиц. Даже приготовление еды и зажженные свечи высвобождают, быть может, не самые полезные вещества. Хотя никто не знает точно, в какой степени загрязнение воздуха и воды влияет на заболеваемость раком, по некоторым оценкам, их вклад достигает 20 процентов[564].

Вирусы и бактерии тоже могут вызывать рак. Всемирная организация здравоохранения в 2011 году установила, что 6 процентов всех случаев заболевания раком в развитых странах (но 22 процента – в странах с низким и средним достатком) вызваны исключительно вирусами. Когда-то эта мысль была невообразимо радикальной. В 1911 году, когда Пейтон Роус, недавно получивший квалификацию исследователя в Рокфеллеровском институте в Нью-Йорке, нашел вирус, вызывающий рак у кур, его открытие было встречено всеобщим пренебрежением. Перед лицом критики и даже возможного осмеяния Роус отказался от этой линии исследования и перешел к другим предметам[565]. Лишь в 1966 году, более чем полвека после открытия, оно было официально признано, и Роус получил заслуженную Нобелевскую премию. Теперь мы знаем, что патогены ответственны за рак шейки матки (вызываемый вирусом папилломы человека), часть видов лимфомы Бёркитта и рака печени, а также некоторые другие. Всего, по подсчетам, патогенами вызывается четверть всех видов рака[566].

Но иногда рак бывает просто беспощадно слеп. Около 10 процентов мужчин и 15 процентов женщин, страдающих раком легких, не курят, никогда не подвергались воздействию опасных веществ в атмосфере и не сталкивались с другими факторами риска – насколько можно судить[567]. Похоже, им просто очень, очень не повезло, но не повезло в смысле судьбы или генетики – обычно определить не удается[568]. Есть, однако, кое-что общее у всех видов рака. Лечить его – настоящий кошмар.

II

В 1810 году английская писательница Фанни Берни, живя во Франции, в возрасте 58 лет заболела раком груди. Сейчас практически невозможно представить себе, насколько страшным ударом это было. Двести лет назад любая форма рака была чудовищной, но рак груди – особенно. Большинство жертв терпели годы мучений и зачастую невероятные унижения, пока опухоль медленно пожирала их грудь, оставляя на ее месте открытую рану, из которой сочилась зловонная жидкость, отчего бедной больной невозможно было общаться с людьми – зачастую даже с родными. В то время хирургическое вмешательство было единственным вариантом лечения, но до появления анестезии операции были как минимум столь же болезненны и ужасны, как сам рак, к тому же почти всегда оканчивались гибелью пациента.

Берни сообщили, что единственная ее надежда – мастэктомия. В письме своей сестре Эстер она называла то, через что ей пришлось пройти, «ужасом, затмевающим любые описания». Даже сейчас читать ее воспоминания очень тяжело. Сентябрьским днем к ней домой пришел хирург Антуан Дюбуа в сопровождении шести ассистентов: четырех врачей и двух студентов. Кровать была передвинута на середину комнаты, а вокруг нее расчищено место для работы команды.

«Мсье Дюбуа разместил меня на матрасе и накрыл лицо батистовым носовым платком, – писала Берни сестре. – Однако платок был прозрачным, и сквозь него я разглядела, что кровать тут же окружили семь мужчин и моя сиделка. Я отказалась от того, чтобы меня держали, но, когда сквозь ткань платка увидела блеснувшую сталь, закрыла глаза… Когда ужасное стальное лезвие вонзилось мне в грудь, взрезая вены, артерии, плоть и нервы, всякие указания не сдерживать крик стали излишни. Я начала кричать и кричала с небольшими перерывами на протяжении всей операции. Мне даже удивительно, что этот вопль не звенит у меня в ушах по сей день – столь чудовищны были мои мучения… Я чувствовала, как нож описывал кривую, разрезая “поперек волокна”, если можно так выразиться, а плоть сопротивлялась так отчаянно, что рука хирурга устала и ему пришлось переложить нож из правой в левую. Мне почудилось, что пробил час моей смерти, и я уже не пыталась открыть глаза».

Она думала, операция завершилась, но Дюбуа обнаружил, что опухоль все еще цепляется за грудь, и продолжил работу. «О небеса! Я почувствовала, что нож со стуком скребет о грудную кость!» Еще несколько минут хирург резал мышцы и пораженную ткань, пока не уверился в том, что сделал все, что мог. Берни вытерпела этот последний этап в молчании – «в совершенно беззвучной муке».

Вся процедура заняла семнадцать с половиной минут, хотя для бедной Фанни Берни она должна была показаться вечностью. Удивительно, но операция сработала. Берни прожила еще двадцать девять лет.

* * *

Хотя развитие анестезии в середине XIX века во многом ослабило боль и ужас непосредственного хирургического вмешательства, лечение рака груди со вступлением в современность стало даже более жестоким. А человеком, почти единолично за это ответственным, был один из самых выдающихся хирургов в истории современной медицины, Уильям Стюарт Холстед (1852–1922). Он был сыном богатого нью-йоркского дельца и изучал медицину в Колумбийском университете, а после окончания учебы быстро зарекомендовал себя как искусный хирург и новатор. Вы, возможно, помните его по восьмой главе, где мы отмечали, что он был одним из первых людей, решившихся на удаление желчного пузыря, – и удалил его у собственной матери на кухонном столе в их доме на севере штата Нью-Йорк. Также он предпринял первую аппендэктомию в Нью-Йорке (пациент умер) и, с более счастливым исходом, одно из первых удачных переливаний крови в Америке. У его сестры Минни случилось очень сильное кровотечение во время родов, она лежала при смерти, и он спас ей жизнь, перелив две пинты крови из собственной руки. Дело было еще до того, как люди поняли важность совпадения групп крови, – к счастью, они оказались совместимы.

Холстед стал первым профессором хирургии в Школе медицины Джонса Хопкинса в Балтиморе, основанной в 1893 году. Там он обучил целое поколение ведущих хирургов и произвел множество улучшений в хирургических методах. В числе многого другого он изобрел хирургические перчатки. Холстед прославился тем, что воспитывал в своих студентах осознание необходимости самых жестких стандартов в хирургических процедурах и гигиене. Его подход был столь популярен, что вскоре стал называться «холстедовскими принципами». Холстед повсеместно считается отцом американской хирургии.

Достижения Холстеда кажутся еще более удивительными, если учесть, что большую часть своей карьеры он был наркоманом. Исследуя методы снятия болевого синдрома, он экспериментировал с кокаином и вскоре попал в безнадежную зависимость. По мере того как она поглощала его жизнь, Холстед становился все более сдержанным в общении – коллеги приписывали это его задумчивости и склонности к рефлексии, – но мысли его на письме приобретали явственный маниакальный оттенок. Вот вступление к статье, которую он написал в 1885-м, всего через четыре года после того, как оперировал мать: «Не будучи ни равнодушным к тому, что может объяснить многие возможности, ни неспособным к пониманию, почему хирурги, причем о многих это можно сказать безо всякого неуважения, не выражают практически никакого интереса к тому, что, в качестве местного обезболивающего средства, предполагается, пусть и не заявляется официально, большинством специалистов с такой уверенностью способным оказаться, особенно для них, привлекательным, – однако я все же не думаю, что это обстоятельство или какое-то ощущение необходимости…» – и так еще несколько строк, безо всякого проблеска осмысленности.

В попытке оградить от соблазна и отучить от пагубной привычки Холстеда отослали в круиз по Карибам, но однажды его застали ищущим кокаин в корабельном шкафчике с лекарствами. После его отправили в специальное заведение в Род-Айленде, где, к сожалению, врачи попытались отучить его от кокаина с помощью морфина – в итоге он оказался зависим и от того и от другого. Жил он так, что никто, кроме буквально двух вышестоящих коллег, не подозревал, что он и дня не может продержаться без наркотиков. Есть свидетельства того, что его жена тоже пристрастилась к наркотикам[569].

В 1894 году на конференции в Мэриленде, будучи на пике наркотической зависимости, Холстед представил самую революционную свою инновацию – концепцию радикальной мастэктомии[570]. Холстед ошибочно полагал, что рак груди распределяется из центра в стороны, будто вино, пролившееся на скатерть, и считал, что единственный способ эффективного излечения – это вырезать не только опухоль, но и как можно больше окружающей ее ткани. Радикальная мастэктомия представляла собой не столько операцию, сколько экскавационные работы. При ней удалялась вся грудь и окружающие грудные мышцы, лимфатические узлы и иногда даже ребра – все, что можно было вырезать, не вызвав немедленной смерти. Плоти удалялось столько, что единственным способом закрыть рану было вырезать большой участок кожи с бедра, добавляя несчастной измученной пациентке страданий и шрамов.

Но способ принес плоды. Примерно треть пациенток Холстеда после операции прожили еще по меньшей мере три года – такой успех поразил других специалистов в области онкологии. И еще многие выиграли как минимум несколько месяцев относительно комфортной жизни без постыдного запаха и выделений из пораженного участка, которые в прошлом стольких больных сделали затворницами.

Не все были убеждены в правильности такого метода. Британский хирург по имени Стивен Пейджет (1855–1926) изучил 735 случаев рака груди и обнаружил, что он распространяется вовсе не как пятно, а возникает на отдельных участках. Чаще всего рак груди мигрировал в печень – и более того, в определенные участки печени. Хотя открытия Пейджета были верны и неоспоримы, никто не обращал на них внимания целых сто лет, а за это время врачи искалечили десятки тысяч женщин куда сильнее, чем было необходимо.

* * *

Тем временем в самых разных уголках планеты исследователи разрабатывали другие способы лечения рака, которые по большей части имели столь же печальные последствия для пациентов – а иногда и для тех, кто их лечил. Одной из самых волнующих новинок начала XX века стал радий, открытый Марией и Пьером Кюри во Франции в 1898 году. Довольно рано выяснилось, что радий накапливается в костях людей при непосредственном контакте, но считалось, что это хорошо, потому что радиация представлялась людям целиком и полностью полезной. По этой причине радиоактивные элементы щедро добавлялись во многие лекарства. Результаты иногда ужасали. Популярное обезболивающее средство «Радитор», продававшееся без рецепта, содержало разбавленный радий. Питтсбургский промышленник Эбен М. Байерс пил его, как тоник, по бутылке в день в течение трех лет, пока не обнаружил, что кости его головы начали размягчаться и растворяться, словно кусок мела, оставленный под дождем. Байерс потерял большую часть челюсти и часть черепа, а смерть его была медленной и страшной[571].

Для многих других радий был частью работы. В 1920 году в Америке было продано четыре миллиона радиевых часов, и часовая индустрия наняла две тысячи женщин раскрашивать циферблаты[572]. Это была тонкая работа, и самым простым способом сохранить тонкость кончика кисти было слегка облизать его. Тимоти Дж. Йоргенсен в своей превосходной книге «Странное свечение: история радиации» (Strange Glow: The Story of Radiation) отмечает, что, по подсчетам, в организм среднестатистической работницы таким образом попадало около чайной ложки радиоактивного вещества в неделю. В воздухе висело столько радиевой пыли, что девушки с фабрики замечали, что сами светились в темноте. Неудивительно, что некоторые вскоре заболели и умерли. Другие заметили странную хрупкость в костях: у одной девушки, например, нога вдруг подломилась во время танцев.

Одним из первых, кто заинтересовался радиационной терапией, стал студент Медицинского колледжа Ханеманна в Чикаго Эмиль Г. Груббе (1875–1960). В 1896 году, всего через месяц после того, как Вильгельм Рентген объявил об открытии икс-лучей, Груббе решил попробовать эти лучи на страдающих раком пациентах, хоть и не обладал для этого официальной квалификацией. Все ранние пациенты Груббе быстро умерли – впрочем, они все равно уже умирали, и, возможно, их не спасло бы даже современное лечение, а он назначал дозировку наугад. Но молодой врач упорно работал, со временем приобрел опыт и добился успехов. К сожалению, он не понимал необходимости ограничить свой собственный контакт с радиоактивными веществами. К 1920-м годам у него по всему телу начали образовываться опухоли, в том числе на лице. Операция по удалению этих наростов оставила его изуродованным. Медицинскую практику пришлось закрыть, так как пациенты от него бежали. «К 1951 году, – пишет Тимоти Дж. Йоргенсен, – многочисленные операции изуродовали его настолько, что квартирный хозяин попросил его съехать, потому что он своим видом распугивал жильцов».

К счастью, иные истории заканчивались лучше. В 1937 году Гунда Лоуренс, учитель и домохозяйка из Южной Дакоты, страдавшая раком брюшной полости, лежала при смерти. Врачи Клиники Мэйо в Миннесоте постановили, что осталось ей три месяца. К счастью, у миссис Лоуренс были исключительные и очень преданные сыновья – Джон, талантливый врач, и Эрнест, один из самых выдающихся физиков XX века. Эрнест был главой новой радиационной лаборатории при Калифорнийском университете в Беркли и только что изобрел циклотрон – ускоритель частиц, который в качестве побочного эффекта ускорения протонов генерировал огромное количество радиоактивного излучения. По сути, у братьев в распоряжении оказался самый мощный рентгеновский аппарат в стране, способный генерировать миллионы вольт энергии. Безо всякой уверенности в том, какие могут быть последствия – никто раньше не пробовал ничего даже отдаленно похожего на людях, – братья направили дейтеронный луч прямо на живот матери. Для бедной миссис Лоуренс это был мучительнейший опыт – столь болезненный, что она умоляла сыновей позволить ей умереть. «Временами я чувствовал себя очень жестоким оттого, что не соглашался», – вспоминал потом Джон. К счастью, после нескольких сеансов лечения у миссис Лоуренс началась ремиссия, и она прожила еще двадцать два года[573]. Что еще более важно, появилась целая новая сфера противоопухолевой терапии.

Также именно в радиационной лаборатории в Беркли исследователи наконец-то, хоть и с запозданием, задумались об опасности радиационного излучения, найдя рядом с машиной после серии экспериментов труп мыши. Эрнесту Лоуренсу пришло в голову, что большие дозы радиации, генерируемые машиной, могут быть опасны для человеческих тканей. Поэтому они установили защитные барьеры и удалялись в другую комнату во время работы машины. Позже выяснилось, что мышь умерла не от облучения, а от удушья, но от защитных мер, к счастью, решили не отказываться.

Химиотерапия, последний из тройки методов после хирургии и лучевой терапии, появилась благодаря похожей случайности. Хотя после Первой мировой войны химическое оружие было запрещено международным соглашением, некоторые страны все равно его производили – пусть и лишь в качестве предупредительной меры, на случай, если другие поступят так же. Среди нарушивших соглашение были и США. По очевидным причинам все хранилось в тайне, но в 1943 году грузовой корабль ВМФ США «Джон Харви», который вез на борту бомбы с горчичным газом, попал под немецкую бомбардировку в итальянском порту Бари. «Харви» взорвался, выпустив над обширной территорией облако горчичного газа и убив неустановленное количество людей. Осознав, что случившееся – прекрасный, хоть и ненамеренный тест на эффективность горчичного газа как средства поражения, военно-морской флот США отправил эксперта в области химического оружия, подполковника Стюарта Фрэнсиса Александера, исследовать воздействие горчичного газа на экипаж корабля и оказавшихся поблизости людей. К счастью для потомков, Александер оказался проницательным и пытливым исследователем и заметил то, что другие могли бы упустить: у людей, подвергшихся воздействию горчичного газа, сильно снизился объем выработки белых кровяных телец. Из этого родился вывод, что производные горчичного газа могут оказаться полезными в лечении некоторых форм рака[574]. Так появилась химиотерапия.

«Поразительно то, – сказал мне один специалист-онколог, – что мы до сих пор, по сути, используем горчичный газ. Конечно, очищенный, но он несильно отличается от оружия времен Первой мировой войны».

III

Пожелай вы узнать, насколько за последние годы продвинулась методика лечения рака, посещение недавно открывшегося в Утрехте Центра имени принцессы Максимы вам бы точно не помешало. Это самый большой центр по изучению рака у детей в Европе, и сформировался он, когда отделения детской онкологии семи университетских больниц в Нидерландах договорились о слиянии, чтобы свести все методы лечения и исследования в стране под одну крышу. Это светлое, прекрасно оснащенное и на удивление оживленное место. Пока мы с Вормоором осматривали его, нам то и дело приходилось отступать в сторону – мимо с огромной скоростью проносились малыши на веломобилях, все обритые наголо и с пластиковыми трубками в носу. «Мы, в общем, разрешаем им тут всем заправлять», – довольным тоном извинился Йозеф.

На самом деле рак у детей – редкое явление. Среди четырнадцати миллионов случаев раковых заболеваний, диагностируемых в мире каждый год, только два процента – у людей младше двадцати лет. Основная разновидность рака крови у детей – 80 процентов всех случаев – острый лимфобластомный лейкоз. Пятьдесят лет назад это был смертный приговор. Лекарства могли на какое-то время вызвать ремиссию, но потом болезнь возвращалась. Вероятность прожить пять лет составляла 0,1 процента. Сегодня – около 90 процентов.

Прорыв случился в 1968 году, когда Дональд Пинкель из детской больницы Сент-Джуд в Мемфисе, Теннесси, попробовал новый подход. Пинкель был убежден в том, что, давая лекарства в умеренных дозах, как было тогда принято, врачи позволяют части раковых клеток выжить – и снова броситься в нападение по завершении курса лечения. Именно поэтому ремиссии всегда бывали временными. Пинкель решил атаковать лейкемические клетки всеми возможными лекарствами, зачастую в комбинациях, всегда в самых высоких возможных дозировках и в сопровождении курсов облучения. Терапия была жесткая и продолжалась до двух лет, но она действовала. Процент выживаемости резко вырос[575].

«Мы до сих пор, по сути, придерживаемся подхода первооткрывателей такого лечения, – признается Йозеф. – За эти годы мы просто отточили технику. Научились лучше бороться с побочными эффектами химиотерапии и с инфекциями, но в основе всего по-прежнему лежит метод Пинкеля».

Выдержать подобное нелегко для любого человеческого организма, не говоря уже о юном и растущем. В значительной доле смертей среди детей с раковыми заболеваниями повинен не сам рак, а методы его лечения[576]. «Побочных эффектов немало, – рассказывает Йозеф. – Ведь лечение затрагивает не только раковые, но и многие здоровые клетки». Самое видимое проявление – ущерб, который наносится волосяным клеткам, что приводит к выпадению волос. Что более серьезно, страдают сердце и другие органы, и последствия зачастую бывают долгосрочными. У девочек, прошедших химиотерапию, возрастает вероятность более ранней менопаузы и проблем с функцией яичников. Нарушения фертильности встречаются у обоих полов. Многое зависит как от типа рака, так и от вида лечения.

И все же тенденция наблюдается очень позитивная – не только у детей, но у людей всех возрастов. В развитых странах процент смертности от рака легких, кишечника, простаты, яичек, груди и от лимфомы Ходжкина примерно за последнюю четверть века резко снизился (на 25–90 процентов). Только в Соединенных Штатах за тридцать лет от рака умерло на 2,4 миллиона людей меньше, чем если бы статистика оставалась прежней[577].

Мечта многих исследователей – найти способ засекать мельчайшие изменения в химии крови, мочи или, возможно, слюны, которые сигнализировали бы о ранних признаках рака, когда его легче излечить. «Проблема в том, – объясняет Йозеф, – что, даже когда нам удается распознать рак в самой ранней стадии, невозможно сказать, агрессивный он или нет. В абсолютном большинстве случаев мы лечим рак, который уже развился, а не предотвращаем его возникновение». По одним из подсчетов, на профилактику рака во всем мире тратится всего лишь два-три процента средств, выделяемых на онкологические исследования[578].

«Вы не представляете, как поправились дела всего за одно поколение, – сказал Йозеф, когда наша экскурсия по Центру подходила к концу. – Нет ничего радостней, чем знать, что большинство из этих детей вылечатся, вернутся домой и продолжат жить. Но разве не лучше было бы, если бы им вообще не пришлось сюда поступать? Вот в чем наша мечта».