Я дошел до брюшного тифа, прочитал симптомы и обнаружил, что я болен брюшным тифом – болен уже несколько месяцев, сам того не ведая. Мне захотелось узнать, чем я еще болен. Я прочитал о пляске святого Витта и узнал, как и следовало ожидать, что болен этой болезнью. Заинтересовавшись своим состоянием, я решил исследовать его основательно и стал читать в алфавитном порядке. Я прочитал про атаксию и узнал, что недавно заболел ею и что острый период наступит недели через две. Брайтовой болезнью я страдал, к счастью, в легкой форме и, следовательно, мог еще прожить многие годы.

I

Осенью 1948 года жителей маленького городка Акюрейри на северном побережье Исландии начала косить болезнь, которую сначала приняли за полиомиелит – но потом выяснилось, что это нечто иное. Между октябрем 1948-го и апрелем 1949-го из населения в 9600 человек заболели почти пятьсот. Симптомы отличались удивительным разнообразием: мышечная боль, головная боль, нервозность, тревога, депрессия, запоры, нарушения сна, потеря памяти и просто общее чувство расклеенности, однако весьма мощное. Болезнь никого не убила, но почти каждой жертве сильно испортила жизнь, в некоторых случаях на несколько месяцев. Причина эпидемии оставалась загадкой. Все тесты на патогенные микробы вернулись отрицательными. Болезнь оказалась таким диковинным образом привязана к конкретной местности, что получила название болезни Акюрейри[523].

В течение примерно года больше ничего не происходило. Затем вспышки эпидемии начали возникать в других, на удивление далеких от Исландии местах: в Луисвилле, штат Кентукки; в Сьюарде, на Аляске; в Питтсфилде и Уильямстауне, штат Массачусетс; в маленьком фермерском сообществе Долстон на самом севере Англии. Всего за 1950-е годы было зарегистрировано десять вспышек в США и три в Европе. Симптомы везде оказались примерно схожими, но были и местные особенности. Кое-где люди сообщали, что испытывают необычайную подавленность, или сонливость, или специфическую болезненную чувствительность в мышцах.

По мере распространения недуга он приобретал все новые имена: постинфекционный синдром, атипичный полиомиелит и, наконец, эпидемическая нейромиастения, под которым его в основном знают сейчас[524]. Почему вспышки не распространялись на соседние поселения, а вместо этого перескакивали огромные географические пространства – всего лишь одна из множества неразгаданных тайн этого заболевания.

Ни одна из вспышек не вызвала особенного интереса за пределами области распространения болезни, но в 1970 году, после нескольких лет затишья, она проявилась снова – на военной авиабазе в Лэкленде, штат Техас. По крайней мере, с этого момента медики стали изучать ее более внимательно, хоть и нельзя сказать, что более успешно. В Лэкленде заболел 221 человек; большинство – всего на неделю, но некоторые промучились вплоть до года. Иногда в отделе заболевал всего один человек, иногда – почти все. Большая часть жертв полностью оправились, но к некоторым болезнь вернулась через несколько недель или месяцев. Как обычно, во вспышке не было никакой логики, и все тесты на бактериальные или вирусные возбудители оказались отрицательными. Значительную часть заболевших составляли дети, слишком юные, чтобы быть легковнушаемыми, и это исключало истерию – наиболее распространенное объяснение для необъяснимых массовых вспышек болезни. Эпидемия длилась чуть дольше двух месяцев, затем прекратилась (если не считать отдельных случаев рецидива) и больше не возвращалась. Заключительный отчет, опубликованный в «Журнале Американской медицинской ассоциации», гласил, что жертвы страдали от «неочевидного, однако преимущественно органического заболевания, проявления которого могли включать усугубление стоящего за ним психогенного заболевания». Это такой способ сказать: «Мы понятия не имеем, что случилось»[525].

Инфекционные заболевания, как вы уже наверняка поняли, любопытная штука. Некоторые перелетают с места на место, как болезнь Акюрейри, проявляясь, казалось бы, бессистемно, а затем затихая на какое-то время, прежде чем проявиться в другом месте. Другие растекаются по территории, словно наступающая армия. Вирус лихорадки Западного Нила объявился в Нью-Йорке в 1999 году и за четыре года распространился по всей Америке[526]. Некоторые болезни устраивают хаос, а затем тихо отступают в тень – иногда на годы, реже навсегда. В промежутке между 1485 и 1551 годами Британию неоднократно атаковала ужасающая болезнь под названием «потливая горячка», убившая бессчетные тысячи людей. Затем она внезапно исчезла и никогда больше там не проявлялась. Двести лет спустя очень похожее заболевание появилось во Франции, где его назвали «пикардийский пот», а потом так же испарилось. Мы понятия не имеем, где и как оно проходило период инкубации, почему исчезло и где может быть сейчас[527].

Загадочные вспышки болезней, особенно небольшие, случаются чаще, чем можно подумать. Каждый год в США около шести человек, преимущественно на севере Миннесоты, заболевают вирусом Повассан. Некоторые его жертвы испытывают только легкие симптомы гриппа, но другие получают необратимые неврологические повреждения. Около 10 % умирает. Лечения от него не существует. Зимой 2015–2016-го в Висконсине 54 человека из двенадцати разных уголков штата заболели малоизвестной бактериальной инфекцией под названием «элизабеткингия». Пятнадцать человек умерло. Элизабеткингия – обычный почвенный микроб, который крайне редко заражает людей. Почему он вдруг внезапно активизировался в самых разных частях штата, а затем утих, – неизвестно. Туляремия, инфекционное заболевание, распространяемое клещами, в Америке убивает примерно 150 человек в год, но с необъяснимой вариативностью. За одиннадцать лет (с 2006-го по 2016-й) оно убило 232 человек в Арканзасе, но всего одного в соседней Алабаме, несмотря на сильное сходство в климате, растительном покрове и популяции клещей. Примеры можно перечислять долго.

Пожалуй, нет более загадочного случая, чем история вируса Бурбон, названного по округу в Канзасе, где его впервые зафиксировали в 2014 году[528]. Весной того года Джон Систед, здоровый мужчина средних лет из Форт-Скотта (около 90 миль к югу от Канзас-сити), работал на своем участке и заметил, что его укусил клещ. Через какое-то время он ощутил недомогание и лихорадку. Когда состояние не улучшилось, его положили в местную больницу, где лечили доксициклином – лекарством от инфекций, переносимых клещами. Однако это не помогло. В следующие день или два состояние Систеда стабильно ухудшалось. Потом у него начали отказывать органы, и на одиннадцатый день он умер.

Вирус, получивший название «Бурбон», был представителем нового класса вирусов. Он принадлежал к группе тоготовирусов, эндемичных для регионов Африки, Азии и Восточной Европы, но эта конкретная разновидность оказалась совершенно новой. Почему он вдруг объявился прямо посреди Соединенных Штатов – загадка. Ни в Форт-Скотте, ни где-либо еще в Канзасе больше никто не заболел, но год спустя с ним слег человек в 250 милях от Канзаса, в Оклахоме. С тех пор было зафиксировано еще как минимум пять случаев. Центр по контролю заболеваний на удивление неохотно делится цифрами. Только сообщает, что «на июнь 2018 года на Среднем Западе и Юге США зарегистрировано ограниченное количество случаев заболевания вирусом Бурбон». Странная формулировка, учитывая то, что на количество случаев инфекционной болезни не может быть никаких ограничений. Последней подтвержденной заболевшей на момент написания мною этих строк стала 58-летняя женщина, которую укусил клещ, когда она работала в национальном парке «Мерамек» на востоке Миссури. Вскоре после укуса она умерла.

Вполне вероятно, что эти неуловимые болезни затрагивают гораздо большее количество людей, но протекают у них легче и потому не привлекают внимания. «Если врачи не делают анализ конкретно на эту инфекцию, им ее не найти», – сообщил ученый из ЦКЗ на Национальном общественном радио США в 2015 году[529]. Речь шла о Хартлендском вирусе, еще одном загадочном патогенном организме. (Их вообще-то очень много.) К концу 2018 года Хартлендским вирусом заразилось около 20 человек, и неизвестно, скольких он убил с тех пор, как его впервые обнаружили в окрестностях Сент-Джозефа, штат Миссури, в 2009 году. Пока единственное, что можно сказать с уверенностью, это то, что эти болезни поражают лишь тех, кому особенно не повезло, – случаи заражения редки, жертвы живут далеко друг от друга, и никакой связи между ними обнаружить не удается.

Иногда выясняется, что заболевание, которое считали новым, на самом деле совсем не новое. Подобный случай произошел в 1976 году, когда делегатов конференции «Американского легиона», собравшихся в отеле «Бельвю-Стратфорд» в Филадельфии, начала косить болезнь, которую не мог определить ни один специалист. Вскоре многие из них находились уже при смерти. Всего за несколько дней погибли 34 человека, а заболели еще примерно 190 – многие весьма серьезно[530]. Дополнительной загадкой стало то, что примерно пятая часть жертв вообще не бывала в отеле, а только проходила мимо. Эпидемиологам из Центра по контролю заболеваний понадобилось два года, чтобы определить виновника – новую бактерию из рода, который получил название «легионелла». Она распространялась через систему кондиционирования отеля. Те же несчастные, что проходили мимо, оказались инфицированы выбросами вытяжек.

И только гораздо позже удалось понять, что легионелла почти наверняка была ответственна за подобные же необъяснимые вспышки заболеваний в федеральном округе Вашингтон в 1965 году и в Понтиаке, штат Мичиган, тремя годами позже. Выяснилось, что и «Бельвю-Стратфорд» уже переживал более мелкую и не такую серьезную вспышку пневмонии двумя годами ранее, в ходе конференции «Независимого ордена тайной братии», но она не привлекла особого внимания, потому что никто не умер. Теперь мы знаем, что легионелла активно размножается в почве и пресной воде и что легионеллез стал гораздо более распространен, чем предполагает большинство людей. Каждый год в Америке происходит где-то десяток с лишним вспышек этого недуга, и около 18 000 людей заболевают настолько серьезно, что им требуется госпитализация. ЦКЗ считает, что эти цифры, пожалуй, еще занижены[531].

Примерно то же самое произошло с болезнью Акюрейри: дальнейшее расследование установило, что подобные вспышки уже наблюдались в Швейцарии в 1937 и 1939 годах, а также, возможно, в Лос-Анджелесе в 1934-м (там эту болезнь приняли за легкую форму полиомиелита). Где она была раньше, если вообще существовала, неизвестно.

То, становится болезнь эпидемической или нет, зависит от четырех факторов: насколько она смертельна, как хорошо находит новых жертв, легко ли ограничить ее распространение и насколько с ней можно справиться с помощью вакцинации[532]. Большинству самых страшных болезней не слишком удаются все четыре пункта сразу. На самом деле именно те качества, которые делают их страшными, зачастую мешают им распространяться. Вирус Эбола, например, настолько жуткий, что люди в ареале инфекции бегут от него без оглядки, делая все, что в их силах, чтобы избежать контакта. К тому же он быстро выводит жертв из строя – и они тут же изымаются из среды, не успев широко распространить заболевание. Эбола просто невероятно заразен: в одной капле крови размером с вот эту букву «о» помещается сто миллионов частиц вируса Эбола, и каждая из них смертельна, как ручная граната, – но его сдерживает неуклюжесть в распространении.

Успешный вирус – это вирус, который убивает не слишком активно и умеет широко распространяться[533]. Вот два качества, делающие грипп столь неизменной опасностью. Типичный грипп превращает свою жертву в разносчика инфекции за сутки до появления первых симптомов, и это свойство сохраняется у нее примерно в течение недели после выздоровления, что делает из каждого заболевшего переносчика инфекции. Великая эпидемия испанского гриппа 1918 года унесла жизни десятков миллионов – некоторые подсчеты даже доходят до сотни миллионов, – и не из-за особой летальности, а из-за устойчивости и высокой заразности. Считается, что во время этой эпидемии погибло всего 2,5 процента заболевших. Вирус Эбола был бы более эффективным – и в конечном итоге более опасным, – мутируй он в более легкую форму, которая не вызывала бы такой паники среди населения, чтобы заболевшим легче было контактировать с ничего не подозревающими будущими жертвами.

Это, конечно же, не повод расслабляться. Вирус Эбола официально идентифицировали только в 1970-х годах, и до последнего времени вспышки этого заболевания были изолированы и недолговечны, но в 2013 году оно распространилось на три страны – Гвинею, Либерию и Сьерра-Леоне, где заразилось 28 000 человек и погибло 11 000. Это уже большая эпидемия. Несколько раз вирус самолетами попадал в другие страны, хотя, к счастью, в каждой из них его распространение удалось сдержать. Возможно, нам не всегда будет так везти. Высокая вирулентность делает распространение заболеваний менее вероятным, но не пресекает его полностью[534].

Удивительно, что беда не приходит чаще. По одним данным, которые приводит Эд Йонг в журнале «Атлантик», в организмах птиц и млекопитающих может скрываться до 800 000 вирусов, потенциально способных перескочить видовой барьер и заразить нас[535]. Так что вероятных опасностей немало.

II

Иногда говорят (и только отчасти в шутку), что за всю историю человечества еще ничто не наносило по нашему здоровью такого удара, как изобретение сельского хозяйства. Джаред Даймонд назвал его «катастрофой, от которой мы так и не оправились»[536].

Как это ни иронично, огородничество не только не улучшило питание, но практически везде его ухудшило. Люди стали употреблять в пищу ограниченный набор продуктов, и в результате большинство начало страдать от дефицита как минимум некоторых питательных веществ, даже не всегда это осознавая. Более того, жизнь в непосредственном соседстве с домашним скотом привела к тому, что их заболевания стали и нашими. Проказа, чума, туберкулез, тиф, дифтерия, свинка, грипп – все эти болезни перескочили от коз, свиней, коров и прочего скота прямо на нас. По одним подсчетам, около 60 процентов всех инфекционных заболеваний являются зоонозными (то есть пришли к нам от животных). Сельское хозяйство подарило нам не только подъем торговли, грамотность и плоды цивилизации, но и тысячелетие гнилых зубов, замедленного роста и ослабленного здоровья.

Мы уже забыли, какими чудовищными были многие болезни еще совсем недавно. Взять, к примеру, дифтерию. Вплоть до 1920-х годов и появления вакцины она поражала в год 200 000 американцев и убивала по пятнадцать тысяч из них. Дети заболевали особенно часто. Обычно дифтерия начиналась со слегка повышенной температуры и больного горла, поэтому ее принимали за простуду, но вскоре становилась все серьезнее, по мере того как отмершие клетки накапливались в горле и формировали кожистую оболочку (сам термин «дифтерия» происходит от греческого слова «кожа»), которая все больше затрудняла дыхание, а болезнь, распространяясь по организму, выводила из строя один орган за другим. Часто родители за одну эпидемию теряли всех своих детей. В наше время случаи дифтерии так редки – за последнее десятилетие в США было зарегистрировано пятеро заболевших, – что многие врачи, пожалуй, с трудом ее распознают.

Брюшной тиф был столь же пугающей болезнью и приносил не меньше горя. Великий французский микробиолог Луи Пастер разбирался в патогенных организмах лучше, чем кто-либо из его современников, но тиф все равно унес жизни троих из его пятерых детей. Брюшной и сыпной тиф похожи по названиям и симптомам, но это разные заболевания. Оба по природе бактериальные и характеризуются острой абдоминальной болью, беспокойством и часто спутанным сознанием. Сыпной тиф вызывается бациллой Rickettsia, брюшной – разновидностью сальмонеллы; второй более опасен. Небольшая доля людей, инфицированных брюшным тифом, – между двумя и пятью процентами – переносят инфекцию, но сами симптомов не испытывают, что делает их очень активными (хоть и почти всегда не подозревающими об этом) распространителями. Самой знаменитой такой переносчицей была неуловимая кухарка и экономка Мэри Маллон, которая в начале XX века приобрела мрачное прозвище Тифозная Мэри[537].

О ее происхождении почти ничего не известно. Еще при жизни Мэри записывали то в ирландки, то в англичанки, то в американки. Точно лишь то, что с ранней юности она работала в различных богатых домах, в основном в окрестностях Нью-Йорка, и где бы она ни появлялась, происходили две вещи: люди заболевали тифом, а Мэри внезапно исчезала. В 1907 году, после особенно жестокой вспышки эпидемии, ее выследили и сделали анализы; так она стала первым в истории человеком, в котором определили «бессимптомного переносчика» – иными словами, она разносила инфекцию, но сама не болела. Это превратило ее в такую устрашающую фигуру, что Мэри отправили в карантин и держали там против воли целых три года. Освободили ее лишь после того, как она пообещала никогда больше не устраиваться на работу, связанную с едой. Однако Мэри, увы, оказалась не самой заслуживающей доверия особой. Она почти немедленно вернулась к работе на кухнях и принялась распространять тиф по новым местам. Ей удавалось избежать поимки до 1915 года, когда в Женской больнице Слоун на Манхэттене 25 человек заразилось тифом. Мэри работала там кухаркой под вымышленным именем. Двое из заболевших умерли. Мэри бежала, но была снова отловлена и провела следующие 23 года – до самой смерти в 1938 году – под домашним арестом на острове Норт-Бразер в проливе Ист-Ривер. Она лично была ответственна за как минимум 53 случая заражения тифом, три из которых точно окончились смертью, но, возможно, число погибших было гораздо выше. Особая трагичность ситуации заключалась в том, что она вполне могла бы уберечь своих несчастных жертв от недуга, если бы только мыла руки перед тем, как касаться еды.

Пусть брюшной тиф и не представляет такой же опасности, как раньше, он все еще заражает более 20 миллионов людей в год по всему миру и убивает от двухсот до шестисот тысяч, в зависимости от того, чьим цифрам верить. В Соединенных Штатах регистрируется каждый год около 5750 случаев – примерно две трети завозятся из-за границы, но почти две тысячи человек заболевают в США.

Если вы хотите представить все самое ужасное, на что способна болезнь, лучший пример – это черная оспа. Оспа практически наверняка – самое ужасное заболевание за всю историю человечества. Она поражает практически каждого, кто с ней сталкивается, и убивает около 30 процентов заболевших. Только в XX веке, по подсчетам, ее страшная жатва унесла примерно полмиллиарда жертв[538]. Поразительную заразность оспы иллюстрирует случай, произошедший в Германии в 1970 году, когда молодого туриста, который заболел после путешествия в Пакистан, поместили в больничный карантин. Однажды он открыл в своей палате окно, чтобы стрельнуть сигарету. В результате заразилось еще 17 человек в радиусе двух этажей[539].

Оспа поражает только человека – и это оказалось ее роковой слабостью. Другие инфекционные заболевания – наиболее примечателен среди них грипп – могут исчезать из человеческих популяций, но сохраняться у птиц, свиней или других животных. У оспы нет такого резервуара, и люди постепенно выжили ее во все более мелкие уголки планеты. В какой-то момент в отдаленном прошлом она утеряла способность заражать других животных и сосредоточилась исключительно на людях. Как выяснилось, она выбрала не того врага.

В наше время единственный способ, которым человек может заболеть оспой, это навлечь ее на себя самому. К сожалению, такое однажды случилось. Как-то раз в 1978 году, в конце лета, медицинский фотограф из Бирмингемского университета по имени Джанет Паркер ушла домой с работы пораньше, пожаловавшись на ужасную головную боль. Очень скоро ее состояние ухудшилось – начались лихорадка и бред, тело покрылось язвами. Зараза пробралась через воздухопровод из лаборатории, расположенной этажом ниже ее кабинета. Там вирусолог Генри Бедсон работал с одним из последних образцов оспы в Европе, который еще разрешено было исследовать. Бедсон трудился торопливо, чтобы успеть к последнему сроку, после которого образцы должны были быть уничтожены, и явно допустил оплошность в их хранении. Бедная Джанет Паркер умерла спустя две недели после заражения и таким образом стала последним человеком, убитым оспой на Земле. Джанет делали прививку за двенадцать лет до этого, но вакцина от оспы действует недолго. Когда Бедсон узнал, что оспа выбралась из его лаборатории и убила невинную жертву, он закрылся в сарае и покончил с собой. Так что в каком-то смысле последней жертвой оспы стал он сам. Больничная палата, в которой лечили Паркер, пять лет после этого оставалась опечатана.

Спустя два года после ужасной гибели Паркер, 8 мая 1980 года, Всемирная организация здравоохранения объявила о том, что черная оспа исчезла с лица Земли – стала первым и пока единственным вымершим заболеванием. Официально в мире осталось всего два образца оспы: один хранится в правительственных морозильниках в Центрах по контролю заболеваний в Атланте, штат Джорджия, а другой – в Российском институте вирусологии под Новосибирском, в Сибири. Обе страны неоднократно обещали уничтожить образцы, но так и не сделали этого. В 2002 году ЦРУ заявило, что, вполне возможно, образцы также имеются во Франции, Ираке и Северной Корее. А еще никто не знает, есть ли образцы, уцелевшие случайно, – и если да, то сколько их. В 2014 году, просматривая содержимое склада Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов в Бетесде, штат Мэриленд, кто-то обнаружил пробирки с оспой, датированные 1950-ми годами, но все еще жизнеспособные. Пробирки были уничтожены, но это послужило тревожным напоминанием о том, как легко проглядеть существование подобных образцов[540].

Теперь, когда с черной оспой покончено, самая смертельная инфекционная болезнь на планете – это туберкулез. Каждый год от него умирает от полутора до двух миллионов человек. Это еще одна болезнь, о которой мы почти забыли, но всего пару поколений назад она представляла чудовищную угрозу. Льюис Томас в «Нью-йоркском книжном обозрении» 1978 года вспоминал, какими бесполезными были все методы лечения туберкулеза в 1930-е годы, когда он изучал медицину. Заразиться мог любой, и уберечь себя от инфекции было невозможно. У заболевшего не оставалось никакого шанса спастись. «Самым ужасным в этой болезни, как для пациента, так и для семьи, было то, как долго человек умирал, – писал Томас. – Единственное, что приносило облегчение, это любопытный феномен перед самым концом, известный как spes phthisica, когда у пациента вдруг появлялись оптимизм и надежда, даже приподнятое настроение. Это был самый худший знак: spes phthisica означал, что смерть близка».

С течением времени туберкулез становился все более устрашающим бедствием. До конца XIX века он был известен под названием «чахотка» и считался наследственным заболеванием. Однако когда в 1882 году микробиолог Роберт Кох открыл туберкулезную палочку, в медицинских кругах со всей ясностью осознали, что чахотка имеет инфекционную природу – что гораздо более опасно для близких больного и его врачей, – и она стала шире известна под названием «туберкулез». Раньше больных отсылали в санатории исключительно ради них самих, теперь это стало отдавать поспешным изгнанием.

Почти повсюду пациентов заставляли соблюдать строгий режим. В некоторых заведениях врачи снижали объем легких, подрезая нервы диафрагмы (этот процесс именовался раздавливанием диафрагмального нерва) или вводя газ в грудную клетку, чтобы не давать легким расширяться до конца. В санатории английского городка Фримли врачи попробовали противоположный подход. Пациентам выдавали мотыги и заставляли заниматься утомительным, бессмысленным трудом в надежде, что это укрепит их изношенные легкие[541]. Разумеется, ничто из этого не принесло, да и не могло принести ни малейшей пользы. Впрочем, подход большинства учреждений заключался просто в том, чтобы заставлять пациентов жить в молчании и покое – в попытке не дать заболеванию распространиться за пределы легких в другие части тела. Пациентам запрещалось разговаривать, писать письма и даже читать книги или газеты из опасения, что это может их чрезмерно возбудить. Бетти Макдональд в своей популярной и по-прежнему очень актуальной книге 1948 года «Чума и я» об опыте жизни в туберкулезном санатории в штате Вашингтон вспоминала, что пациентам дозволялось видеться с детьми в течение десяти минут раз в месяц, а с супругами и другими взрослыми – в течение двух часов по четвергам и воскресеньям[542]. Нельзя было много говорить и смеяться и вообще не разрешалось петь. Большую часть дня им предписывалось неподвижно лежать, ни в коем случае не нагибаться и не тянуться за вещами.

Если туберкулез для большинства из нас сейчас неактуален, это только потому, что 95 процентов из полутора миллионов людей, каждый год умирающих от этой болезни, приходится на страны со средним и низким доходом на душу населения. Примерно каждый третий на Земле носит в себе туберкулезную палочку, но заболевает лишь небольшая доля этих людей. И все же он никуда не делся. В Америке от туберкулеза умирает примерно семь сотен человек в год. В некоторых районах Лондона сегодня инфекционная статистика почти сравнима с Нигерией и Бразилией[543]. И, что вызывает не меньше опасений, 10 процентов новых случаев заболеваний приходится на разновидность туберкулезных палочек, не поддающихся действию лекарств. Есть вероятность, что однажды, в не самом отдаленном будущем, мы столкнемся с эпидемией туберкулеза, которую нечем будет лечить.

Многие грозные недуги прошлого до сих пор существуют и полностью не искоренены. Даже бубонная чума, как ни сложно в это поверить, все еще жива-здорова. В США в среднем за год регистрируется около семи случаев. Почти всегда один-два человека умирают. И вообще, в мире множество заболеваний, от которых избавлены большинство жителей развитых стран – например, лейшманиоз, трахома и тропическая гранулёма, многим из нас даже понаслышке незнакомые. Этими тремя болезнями плюс еще пятнадцатью, коллективно известными как «забытые тропические болезни», больны больше миллиарда людей. Вот один-единственный пример: более 120 миллионов человек по всему миру страдают от лимфатического филяриоза – паразитической инфекции, которая приводит к аномальному разрастанию частей тела. Особенно обидно, что уничтожить филяриоз при первом же появлении способна простая добавка к пищевой соли. Многие другие забытые тропические болезни тоже поистине чудовищны. Гвинейские черви вырастают до метра длиной в теле жертвы, а затем выбираются наружу через кожу. Единственный метод лечения даже сегодня – это ускорить процесс выхода червя, наматывая его на палочку[544].

Сказать, что большинство успехов в борьбе с этими заболеваниями дались нам нелегко, – это очень мягко выразиться. Вспомним вклад великого немецкого паразитолога Теодора Бильгарца (1825–1862), которого часто называют отцом тропической медицины. Ежечасно рискуя жизнью, он посвятил свою карьеру попыткам понять и победить одни из самых ужасных болезней в мире. В стремлении лучше понять воистину чудовищное заболевание шистосомоз – или, как его сейчас иногда называют в честь ученого, бильгарциоз – Бильгарц примотал к животу личинок червей-трематод и в течение следующих дней тщательно записывал, как они проникают ему под кожу, направляясь к печени[545]. Этот опыт он пережил, но вскоре умер в возрасте всего тридцати семи лет, заразившись сыпным тифом, когда пытался остановить эпидемию этого заболевания в Каире. Сходным образом американец Говард Тейлор Риккетс (1871–1910), открывший существование рода бактерий риккетсии, отправился в Мексику, чтобы изучать сыпной тиф, но сам заразился и умер. Его соотечественник Джесси Лэзир (1866–1900) из Медицинской школы Джона Хопкинса отправился на Кубу в 1900 году, чтобы доказать, что желтая лихорадка распространяется комарами, заразился – возможно, намеренно инфицировав себя – и умер. Станислав Провачек (1875–1915) из Богемии путешествовал по всему миру, изучая инфекционные заболевания, и обнаружил возбудителя трахомы, однако сам умер от сыпного тифа в 1915 году, работая в разгар эпидемии в немецкой тюрьме. Я могу продолжать этот список еще долго. В медицинской науке не существует более благородной и самоотверженной группы ученых, чем патологи и паразитологи, рисковавшие жизнью и очень часто расстававшиеся с нею в попытках одолеть самые смертоносные болезни конца XIX – начала XX века. В их честь нужно бы где-нибудь воздвигнуть памятник.

III

Пусть мы больше и не умираем в таких количествах от заразных болезней, многие другие заболевания заполнили этот пробел. Особенно заметными в наше время стали два типа болезней – потому что (по крайней мере отчасти) мы теперь успеваем дожить до их проявления.

Первый – это генетические заболевания. Двадцать лет назад было известно около пяти тысяч генетических заболеваний. Сейчас – уже семь тысяч. Причем количество их не изменилось, изменилась только наша способность их распознавать. Иногда всего один негодный ген способен нарушить работу всего организма, как в случае с болезнью Хантингтона, которая раньше называлась хореей, от греческого слова «танец» (неуместное и решительно бессердечное указание на рваные движения людей, страдающих от этой болезни). Этот поистине кошмарный недуг поражает одного человека из десяти тысяч. Симптомы обычно проявляются, когда жертва переходит рубеж тридцати– или сорокалетия и неотвратимо усиливаются, приводя к деменции и преждевременной смерти. И все из-за одной мутации в гене HTT, который производит белок под названием «хантингтин»[546]. Это один из самых крупных и сложных белков человеческого организма, и мы понятия не имеем, для чего именно он нужен.

Гораздо чаще в деле замешано несколько генов, причем обычно их взаимодействие настолько сложно, что в нем невозможно полностью разобраться. Например, число генов, участвующих в воспалительном заболевании кишечника, переваливает за сотню. Как минимум сорок связывают с диабетом 2-го типа – и это мы еще даже не начали включать другие факторы, такие как здоровье и образ жизни[547].

Большинство болезней имеют сложный набор пусковых механизмов. Это означает, что конкретную причину зачастую выделить невозможно. Возьмем, к примеру, рассеянный склероз – заболевание центральной нервной системы, которое характеризуется постепенным параличом и утратой контроля над двигательным аппаратом. Первые признаки почти всегда проявляются до сорока лет. Болезнь, безусловно, является генетической, но в ней также есть и географический элемент, которого никто не может толком объяснить. Жители Северной Европы страдают от нее гораздо чаще, чем те, кто обитает в более теплом климате. Как заметил Дэвид Бэйнбридж,

почему умеренный климат заставляет организм атаковать собственный спинной мозг – загадка. Однако тенденция ясно прослеживается, и было даже доказано, что если вы живете на севере, то можете уменьшить риск заболеть, переехав на юг до начала пубертата[548].

А еще это заболевание поражает женщин намного чаще, чем мужчин, и опять-таки причину пока никому определить не удалось.

К счастью, большинство генетических болезней довольно редки, часто исчезающе редки. Одной из знаменитых жертв редкого генетического заболевания был художник Анри де Тулуз-Лотрек. Он, как считается, страдал от пикнодизостоза. Тулуз-Лотрек был нормального телосложения до начала пубертата, но потом ноги у него перестали расти, а торс вырос до нормального размера. В результате, когда художник поднимался на ноги, казалось, что он стоит на коленях. Таких случаев в истории было зарегистрировано всего около двух сотен[549]. Редкими заболеваниями считаются те, что затрагивают не больше одного человека из двух тысяч, и тут есть парадокс: ведь даже если каждое заболевание затрагивает немногих, от них всех вместе взятых страдает очень много людей. Всего существует около семи тысяч редких генетических заболеваний – столько, что одно из них встречается у каждого семнадцатого жителя развитых стран, а в этом уже нет совершенно ничего «редкого». Но, увы, пока отдельная болезнь затрагивает лишь малое число людей, она почти не привлекает к себе внимания исследователей. От 90 процентов редких недугов вообще не существует никакого лечения[550].

Вторая категория заболеваний, ставших более распространенными в наши дни, представляет для большинства из нас гораздо больший риск. Гарвардский профессор Дэниел Либерман назвал их «болезнями несоответствия» – их навлекает на нас современный образ жизни, полный праздности и злоупотреблений. Общая его идея в том, что мы рождаемся с телами охотников-собирателей, а проводим жизнь как диванные овощи. Если мы хотим быть здоровыми, нам нужно питаться и двигаться так же, как наши древние предки. Конечно, это не значит, что мы должны есть дикие клубни и гоняться за антилопами гну. Это значит, что нам нужно есть меньше переработанной еды и сахара; уменьшать порции и больше двигаться. Если этого не делать, появляются болезни вроде диабета и сердечно-сосудистых заболеваний, которые убивают огромное количество людей. В самом деле, как замечает Либерман, медицина только ухудшает ситуацию, леча симптомы болезней несоответствия так эффективно, что только «невольно их усугубляет». Как с леденящей кровь откровенностью замечает Либерман, «вы, скорее всего, умрете от болезни несоответствия»[551]. И, что еще более леденит кровь, он считает, что 70 процентов убивающих нас болезней легко было бы предотвратить, просто ведя более разумный образ жизни.

Встретившись в Сент-Луисе с Майклом Кинчем из Вашингтонского университета, я спросил у него, какое заболевание, по его мнению, сегодня для нас страшней всего. «Грипп, – ответил он без малейших колебаний. – Грипп гораздо опаснее, чем люди думают. Для начала, он и так уже убивает множество людей – в Штатах от тридцати до сорока тысяч ежегодно, и это еще называют “хорошим годом”. Но он еще и очень быстро эволюционирует, что делает его особенно опасным».

Каждый февраль Всемирная организация здравоохранения и Американские центры по контролю заболеваний совместно решают, из чего делать новую вакцину от гриппа, обычно опираясь на данные по Восточной Азии. Проблема в том, что штаммы гриппа невероятно многочисленны и крайне непредсказуемы. Вы, возможно, знаете, что у всех разновидностей гриппа есть названия вроде H5N1 или H3N2. Это потому, что каждый вирус гриппа имеет на поверхности два типа белка – гемагглютинин (Н) и нейраминидазу (N), отсюда буквы H и N. H5N1 означает, что вирус совмещает в себе пятую известную итерацию гемагглютинина с первой известной итерацией нейраминидазы, и по какой-то причине это особенно жуткая комбинация. «H5N1 больше известен как птичий грипп, он убивает от 50 до 90 процентов жертв, – говорит Кинч. – К счастью, этот грипп не так хорошо передается от человека к человеку. Пока что в этом веке он убил около четырех сотен людей – примерно 60 процентов заболевших. Но если он мутирует – нам не поздоровится».

Основываясь на всей доступной информации, ВОЗ и ЦКЗ объявляют о своем решении 28 февраля, и все специалисты по гриппу в мире начинают работать над одним и тем же штаммом. Кинч говорит: «С февраля по октябрь они разрабатывают новую вакцину от гриппа в надежде, что так мы будем готовы к новому высокому сезону гриппа. Но когда появляется какой-нибудь особенно тяжелый новый вид болезни, никто не может гарантировать, что мы угадали с вакциной».

Если взять совсем недавний пример, в сезон 2017–2018 годов риск заболеть гриппом у людей, сделавших прививку, был всего на 36 процентов ниже, чем у тех, кто ее не делал[552]. Соответственно, год у Америки выдался плохой – число погибших достигло восьмидесяти тысяч. В случае по-настоящему катастрофической эпидемии – такой, которая массово убивает детей и молодежь, – как полагает Кинч, мы не успеем произвести вакцину вовремя, чтобы сделать прививки всем, даже если она будет эффективной.

«Правда в том, – говорит он, – что мы сегодня подготовлены к массовой эпидемии ничуть не лучше, чем сто лет назад, когда испанка убила десятки миллионов людей. Такой беды больше не случалось с нами не потому, что мы проявляли неусыпную бдительность, а потому, что нам просто везло».