Чтобы начать свое жизнеописание с самого начала, должен упомянуть о том, что я родился.

Не совсем понятно, как относиться к сперматозоидам[484]. С одной стороны, в них есть нечто героическое: этакие астронавты человеческой биологии, единственные клетки, способные покидать тело и исследовать иные миры.

Однако, с другой стороны, они совершеннейшие тупицы. Когда ими выстреливают в матку, оказывается, что они из рук вон плохо подготовлены к одному-единственному заданию, данному им эволюцией. Они ужасно плавают и, судя по всему, почти не умеют ориентироваться. Без посторонней помощи сперматозоиду понадобится десять минут, чтобы проплыть ширину одного из слов на этой странице. Вот почему мужской оргазм – такое бурное предприятие. То, что кажется мужчине просто взрывом удовольствия, на самом деле что-то вроде запуска ракеты. Что делает сперма, оказавшись снаружи, – барахтается наугад, пока одному из сперматозоидов не повезет попасть в цель, или же притягивается к ожидающей яйцеклетке каким-то химическим сигналом, – неизвестно.

Так или иначе, подавляющее большинство промахивается. Вероятность успешного оплодотворения при единичном, проведенном в случайное время половом акте, по подсчетам, не превышает трех процентов[485]. И ситуация в западном мире как будто ухудшается. В наши дни примерно каждая седьмая пара, желающая зачать, обращается за врачебной помощью.

Несколько исследований пришли к выводу о серьезном снижении численности сперматозоидов в последние десятилетия. Метаанализ в журнале «Последние сведения о человеческой репродукции» (Human Reproduction Update), основанный на 185 исследованиях, проведенных за последние сорок лет, пришел к выводу, что концентрация сперматозоидов у представителей западных наций в период между 1973 и 2011 годами упала более чем на 50 процентов[486].

Среди предполагаемых причин были рацион питания, образ жизни, экологические факторы, частота эякуляций и даже (серьезно) ношение обтягивающего нижнего белья, но правды никто не знает. В New York Times появилась статья «Ваша сперма в опасности?», в которой колумнист Николас Кристоф пришел к выводу, что да, это вполне вероятно, и обвинил в проблеме

распространенный тип нарушителей работы эндокринной системы, которых можно найти в пластмассе, косметике, грунтовке, пестицидах и множестве других продуктов[487].

Он высказал предположение, что сперма среднестатистического молодого американца на 90 процентов негодна. Исследования, проведенные в Дании, Финляндии, Германии и других странах, также обнаружили резкое снижение концентрации сперматозоидов.

Ричард Брибискас, профессор антропологии, экологии и эволюционной биологии в Йеле, полагает, что многие данные в этих отчетах сомнительны и, даже если бы они были верны, все равно нет причин предполагать, что в общем уровне фертильности наблюдается спад. Питание и образ жизни, температура во время тестирования и частота эякуляции – все это с большой вероятностью влияет на численность сперматозоидов, и показатели могут значительно варьироваться в разное время у одного и того же человека. «Даже если умеренное снижение концентрации сперматозоидов действительно произошло, все равно нет причин полагать, что мужская репродуктивная способность оказалась под угрозой», – написал Брибискас в книге «Мужчины: история эволюции и жизни» (Men: Evolutionary and Life History).

На самом деле разобраться мешает именно чрезвычайный разброс статистики у здоровых мужчин. Число сперматозоидов, которые вырабатывает среднестатистический мужчина на пике жизненной активности, варьируется от одного миллиона до ста двадцати миллионов на миллилитр[488]. Среднестатистическая эякуляция – три миллилитра, то есть в ходе типичного полового акта производится достаточно спермы, чтобы заселить как минимум целую страну средних размеров. Почему у этого хвостатого потенциала такой широкий диапазон и зачем все-таки производить столь огромное, даже по нижней границе, количество сперматозоидов, если для зачатия нужен всего один, – на эти вопросы наука пока не дала ответов.

Женщины тоже снабжены значительным избытком репродуктивных ресурсов. Любопытный факт: каждая женщина рождается с запасом яйцеклеток на всю жизнь. Они формируются, пока она еще находится в утробе, и долгие годы ждут в яичниках, пока не настает их время вступить в игру. Как уже было отмечено в предыдущей главе, впервые к пониманию того, что женщины рождаются с полным набором яйцеклеток (научное их название – ооциты), пришел великий и очень занятой немецкий анатом Генрих фон Вальдейер-Гарц. Но даже его бы поразило, как быстро и активно яйцеклетки формируются в растущем ребенке. Двадцатинедельный зародыш женского пола весит всего около трех-четырех унций (100 граммов), но внутри него уже содержится шесть миллионов яйцеклеток. К моменту рождения это количество уменьшается до одного миллиона и в течение жизни продолжает падать, хоть уже и медленнее. К моменту вступления в детородный возраст у женщины остается примерно 180 тысяч готовых к бою яйцеклеток. Почему она теряет их в таких количествах и все равно имеет во много раз больше, чем ей когда-либо может понадобиться, – это еще две из множества необъяснимых загадок жизни.

Основная мысль такова: чем старше женщина, тем меньше у нее яйцеклеток и тем хуже они по качеству, что может стать проблемой для тех, кто откладывает деторождение на более поздний период детородного возраста. А в развитых странах именно это и происходит. По статистике, в шести государствах – Италии, Ирландии, Японии, Люксембурге, Сингапуре и Швейцарии – женщины обычно рожают первого ребенка после тридцати лет, а еще в шести – Дании, Германии, Греции, Гонконге, Нидерландах и Швеции – почти в тридцать. (США здесь представляют собой исключение: там средний возраст женщины, рожающей в первый раз, – 26,4 года, что меньше, чем в любой другой богатой стране.) В усредненных числах по нациям прячется еще больший разброс внутри социальных групп. Например, в Британии эта цифра составляет 28,5 года, однако среди выпускниц университетов – 35 лет. Как заметил Карл Джерасси, отец противозачаточной таблетки, в эссе для «Нью-Йоркского книжного обзора» (New York Review of Books), к 35-летнему возрасту запас яйцеклеток на 95 процентов истощается, а оставшиеся с большей вероятностью могут оказаться ущербными или преподнести сюрприз, такой, например, как многоплодная беременность[489]. Как только женщина пересекает рубеж в тридцать лет, шанс родить близнецов значительно возрастает. Одна из закономерностей размножения заключается в том, что чем старше становятся родители, тем более вероятны проблемы во время зачатия – и в дальнейшем, если зачатие все-таки произойдет.

Один из таинственных парадоксов репродукции заключается в том, что женщины теперь рожают детей позже, но готовятся к их появлению раньше. Возраст первой менструации у женщин упал с 15 лет (в конце XIX века) до 12 (в наши дни), по крайней мере на Западе. Это почти наверняка случилось из-за улучшившегося питания. Однако невозможно объяснить тот факт, что в последние годы этот процесс пошел еще быстрее. С 1980-го возраст полового созревания в Америке успел упасть на полтора года. Около 15 процентов девочек теперь вступают в пубертат в возрасте семи лет. Возможно, тут есть повод для беспокойства. По данным журнала «Практика Медицинского центра университета Бэйлора» (Baylor University Medical Center Proceedings), есть свидетельства того, что длительное воздействие эстрогена увеличивает риск рака груди и матки в более поздний период жизни.

* * *

Но давайте предположим, что конец у нашей истории счастливый и один особенно упорный или везучий сперматозоид добрался-таки до ожидающей его яйцеклетки. Яйцеклетка в сто раз больше сперматозоида, с которым она сливается. К счастью, сперматозоиду не приходится пробиваться внутрь силой – его приветствуют как давно потерянного, пусть и забавно мелкого друга. Сперматозоид проходит через внешний барьер, который называется «блестящей оболочкой» (zona pellucida), и, если все хорошо, сливается с яйцеклеткой, что немедленно активирует нечто вроде электрического силового поля вокруг, преграждающего дорогу другим сперматозоидам. ДНК сперматозоида и яйцеклетки объединяются в новое образование, которое называется зиготой. Начинается новая жизнь.

Успех на этом этапе еще вовсе не гарантирован. Едва ли не половина всех оплодотворенных яйцеклеток погибает – причем абсолютно незаметно. Без этого врожденные аномалии наблюдались бы у 12 процентов новорожденных, а не у 2 процентов[490]. Около 1 процента оплодотворенных яйцеклеток застревает в фаллопиевой трубе или в каком-то другом месте вне матки – это явление называется эктопической (от греческого слова, означающего «неправильное место»), или внематочной, беременностью. Она даже сейчас может быть опасной, а в прошлом была равнозначна смертному приговору.

Но если все проходит хорошо, в течение недели зигота производит примерно десять клеток, известных как плюрипотентные стволовые клетки. Это фундамент тела и одна из самых главных загадок биологии. Они определяют сущность и организацию миллиардов клеток, которые преобразуют маленький шарик потенциала (именуемый по-научному бластулой) в очаровательного маленького человечка (именуемого малышом). Этот момент перехода, когда клетки начинают дифференцироваться, называется гаструляцией, и многие ученые считают его самым важным событием в вашей жизни.

Система, однако, не лишена сбоев, и иногда оплодотворенное яйцо раскалывается, формируя идентичных (или монозиготных) близнецов. Идентичные близнецы – клоны: у них общие гены, и они, как правило, очень похожи друг на друга. Это отличает их от неидентичных (дизиготных) близнецов, которые появляются, когда во время овуляции созревает две яйцеклетки, и обе они оплодотворяются разными сперматозоидами[491]. В этом случае оба плода формируются в матке рядом и рождаются вместе, но походят друг на друга не больше, чем обычные братья и сестры. На сотню естественных родов приходятся примерно одни неидентичные близнецы, идентичные – на 250. На 6000 – тройня, четверня – на 500 000, но искусственное оплодотворение во много раз увеличивает вероятность многоплодной беременности. В наши дни двойни и близнецы рождаются в два раза чаще, чем в 1980-м. У женщин, которые уже рожали близнецов, вероятность родить их снова в десять раз выше, чем у других.

И вот тут все значительно ускоряется. Через три недели у новоиспеченного эмбриона начинает биться сердце. Через 102 дня появляются глаза, уже способные моргать. Через 280 – готов младенец. В процессе, примерно на отметке в 8 недель, развивающийся ребенок перестает называться эмбрионом (от греческого и латинского слова, означающего «раздутый») и начинает быть плодом. От зачатия до полностью сформированного маленького человека проходит всего-навсего сорок один цикл делений клеток.

На протяжении значительной части этого раннего периода матери нередко страдают от утренней тошноты, которая, как вам скажет практически любая беременная женщина, бывает не только по утрам. Тошнота наблюдается примерно у 80 процентов будущих матерей, особенно в течение первых трех месяцев, хотя у небольшого количества страдалиц она продолжается всю беременность[492]. Иногда она настолько обостряется, что приобретает медицинское название: hyperemesis gravidarum. В подобных случаях иногда требуется госпитализация. Согласно самой распространенной теории о том, почему женщин тошнит по утрам, это призывает их быть осмотрительными в питании; однако она не объясняет ни то, почему тошнота проходит через несколько недель, хотя женщинам, пожалуй, следовало бы и дальше соблюдать осторожность, ни то, почему женщины, которые едят безопасную и пресную пищу, все равно страдают от тошноты. Отсутствие лекарства от утренней тошноты в немалой степени объясняется трагедией 1960-х годов с талидомидом, разработанным для борьбы с этим недугом, после которой фармацевтические компании приобрели стойкое нежелание создавать какие бы то ни было препараты для беременных.

Беременность и роды никогда не были легким делом. Сколь бы утомительным и болезненным ни оставалось деторождение сейчас, в прошлом все обстояло гораздо хуже. До начала современной эпохи стандарты ухода за беременными и уровень квалификации врачей зачастую просто ужасали. Даже просто определить беременность долгое время было для врачей трудной задачей. «Нам встречался доктор с тридцатилетним стажем, который обклеивал живот пластырями на девятом месяце, убежденный, что лечит какое-то новообразование», – писал один эксперт еще в 1873 году. Единственный по-настоящему надежный способ диагностировать беременность, как иронично заметил один врач, – это подождать девять месяцев и посмотреть, не появится ли младенец. Студентам, изучавшим медицину в Англии, до 1886 года не требовалось абсолютно ничего знать об акушерстве[493].

Женщине, которая страдала от утренней тошноты и имела неосторожность упомянуть об этом, чаще всего делали кровопускание, ставили клизму или прописывали опиоиды. Иногда кровопускание делали просто так, без всяких симптомов, в качестве предосторожности. Также ей предлагалось ослабить корсет и воздержаться от «супружеских радостей»[494].

Почти все связанное с репродуктивной деятельностью считалось подозрительным, и в особенности – удовольствие. В популярной книге «Что должна знать молодая женщина» (What a Young Woman Ought to Know), выпущенной в 1899 году, американский врач и социальный реформатор Мэри Вуд-Аллен заявляла женщинам, что они могут вступать в половые отношения в рамках супружества, только если это будет происходить «без малейшего проблеска сексуального желания». В тот же период хирурги разработали новую процедуру под названием «оофорэктомия» – удаление яичников. В течение примерно десяти лет это была любимая операция богатых женщин, страдающих от болезненных менструаций, болей в спине, рвоты, головных болей и даже хронического кашля. По подсчетам, в 1906 году через нее прошло 150 000 американок[495]. Пожалуй, не нужно и говорить, что это была абсолютно бесполезная процедура.

Даже при самом передовом уходе длительный процесс формирования и появления на свет новой жизни был мучительным и опасным. Боль считалась в какой-то степени неотъемлемым аспектом родов из-за библейского предписания: «В муках ты будешь рожать детей твоих». Смерть ребенка, младенца или обоих была вовсе не редкостью. Существовала даже расхожая фраза: «Материнство – синоним вечности».

В течение 250 лет самым главным опасением была пуэрперальная, или, как ее чаще называли, родильная, горячка. Как и многие другие недуги, она подняла свою уродливую голову внезапно, словно появившись из ниоткуда. Первый случай был зарегистрирован в германском Лейпциге в 1652 году, а затем заболевание охватило всю Европу. Проявлялось оно без предупреждения, зачастую после благополучных родов, когда новоиспеченная мать чувствовала себя вполне неплохо, и приводило к лихорадке и бреду, а зачастую и к смерти. Во время некоторых эпидемий от него умирало 90 процентов зараженных. Часто женщины умоляли не доставлять их в больницу для родов.

В 1847 году в Вене санитарный инструктор по имени Игнац Земмельвейс осознал, что, когда врачи мыли руки перед обследованием женщин, число заболевших почти сводилось к нулю. «Одному Господу известно, скольких женщин я преждевременно отправил в могилу», – в отчаянии написал он, когда понял, что проблема была в гигиене[496]. Но увы, к нему абсолютно никто не прислушался. Земмельвейс, который и в лучшие времена был не самым стабильным человеком, потерял сначала работу, а затем – разум и принялся бродить по улицам Вены, пламенно ругаясь с пустотой. В конце концов его отправили в психиатрическую лечебницу, работники которой забили его до смерти. В честь этого бедолаги следует называть улицы и больницы.

Постепенно соблюдение гигиены все-таки прижилось, хоть это была и нелегкая битва. Британский хирург по имени Джозеф Листер (1827–1912) прославился тем, что впервые стал использовать в публичных операционных карболовую кислоту, выделенную из каменноугольной смолы. Он также верил, что нужно обеззараживать и воздух вокруг пациентов, поэтому создал устройство, которое разбрызгивало карболовую кислоту над операционным столом, – пожалуй, то еще было удовольствие, особенно для тех, кто носил очки[497]. На самом деле из карболовой кислоты никудышный антисептик. Она впитывалась в кожу как пациентов, так и медработников и была вредна для почек. В любом случае практика Листера не получила широкого распространения за пределами операционных.

В результате люди еще долго продолжали без всякой нужды мучиться с пуэрперальной лихорадкой. До 1930-х годов она была причиной четырех из каждых десяти смертей матерей в больницах Европы и Америки. Еще в 1932 году в родах (или после них) умирала каждая 238-я мать[498]. (Для сравнения: сейчас в Британии эта цифра составляет 1 из 12 200, в США – 1 из 6000.) Отчасти по этой причине женщины уже в современную эпоху все еще продолжали избегать больниц. В 1930-х лишь менее половины американок рожали в больницах. В Британии это число было ближе к 1/5. Сейчас в обеих странах 99 процентов женщин рожают в больницах. Окончательно победил родильную горячку пенициллин, а не улучшившаяся гигиена[499].

Однако даже сейчас в показателях материнской смертности между развитыми странами существует огромный разброс. В Италии при родах умирает 3,9 человека на 100 000, в Швеции – 4,6, в Австралии – 5,1, в Канаде – 6,6. Британия идет по списку двадцать третьей – 8,2 смерти на 100 000; это больше, чем в Венгрии, Польше и Албании. Но еще на удивление плохо дела обстоят в Дании (9,4 на 100 000) и во Франции (10). Среди развитых стран США стоит особняком – показатель в 16,7 смерти на 100 000 ставит ее на 39-е место в списке стран.

Хорошая новость в том, что для большинства женщин в мире роды стали намного безопаснее. В первом десятилетии XXI века только в восьми странах мира показатели смертности во время родов увеличились. Плохая новость: США – одна из этих стран. «Несмотря на щедрые траты, Соединенные Штаты отличаются одним из самых высоких показателей смертности как младенцев, так и матерей среди всех индустриализированных стран», – пишет New York Times. Средние затраты на рождение ребенка в США составляют 30 000 долларов за традиционные роды и 50 000 за кесарево сечение – то и другое примерно в три раза дороже, чем в Нидерландах. Однако вероятность умереть родами у американок на 70 процентов выше, чем у жительниц Европы, а вероятность фатального исхода, связанного с беременностью, в Америке примерно в три раза выше, чем в Британии, Германии, Японии или Чехии[500]. Младенцы находятся в неменьшей опасности. В США умирает один из 233 – сравните с одним из 450 во Франции и одним из 909 в Японии. Даже в таких странах, как Куба (один из 345) и Литва (один из 385), дела обстоят гораздо лучше.

Среди причин такой ситуации в Америке – более высокий процент ожирения у беременных, более активное использование репродуктивных технологий (которые чаще приводят к неудачному исходу) и распространение некоей загадочной болезни под названием «преэклампсия». Преэклампсия, именовавшаяся ранее токсемией, – это сопутствующее беременности нарушение, которое ведет к повышению кровяного давления, что может быть опасно как для матери, так и для ребенка. От нее страдают примерно 3,4 процента беременных, так что это довольно распространенное явление. Считается, что она проистекает из структурных деформаций плаценты, но по большей части ее причина до сих пор остается загадкой. Если с ней не бороться, преэклампсия может дойти до более серьезной стадии – эклампсии, которая грозит судорогами, комой и даже смертью.

Если мы слишком мало знаем о преэклампсии и эклампсии, то это во многом потому, что недостаточно знаем о плаценте. Плаценту называют «самым неизученным органом человеческого тела». Долгие годы медицинские исследования, посвященные деторождению, были практически полностью сосредоточены на развивающемся зародыше. Плацента служила приложением к этому процессу, необходимым и полезным, но не очень интересным. И только с большим запозданием исследователи осознали, что она выполняет гораздо больше функций, чем просто фильтрация отходов и транспортировка кислорода. Она играет активную роль в развитии ребенка: препятствует попаданию токсинов от матери к плоду, убивает паразитов и патогенные организмы, распределяет гормоны и делает все, чтобы компенсировать материнские плохие привычки – если, например, та курит, пьет или слишком поздно ложится спать. Можно сказать, что плацента – что-то вроде праматери развивающегося зародыша. Если мать уж очень пренебрегает своим здоровьем или живет в тяжелых условиях, чуда плацента не сотворит, но сгладить может многое.

Так или иначе, сегодня мы уже знаем, что большинство выкидышей и других осложнений при беременности происходит из-за проблем с плацентой, а не с зародышем. Большинство из них пока не слишком хорошо изучены. Плацента защищает от патогенов, но только от некоторых. Например, печально известный вирус Зика способен проникать сквозь плацентарный барьер и вызывать ужасные дефекты плода, но очень похожий на него вирус денге барьер не пересекает. Никто не знает, почему плацента останавливает один, но пропускает другой.

Хорошая новость: при качественном и целенаправленном дородовом уходе многие заболевания можно вполне благополучно вылечить. В Калифорнии с преэклампсией и другими ведущими причинами смерти матерей при родах борются в рамках программы под названием «Объединенная квалифицированная защита материнства», которая помогла снизить число смертей при родах с 17 на 100 000 в 2006 году до всего лишь 7,3 в 2013-м. Однако, увы, за тот же период показатель по всей стране поднялся с 13,3 на 100 000 до 22.

Момент рождения, начала новой жизни – это самое настоящее чудо. В матке легкие плода заполнены амниотической жидкостью, но идеально вовремя, точно в момент рождения, жидкость откачивается, легкие разворачиваются и крошечное, недавно начавшее биться сердце впервые отправляет кровь циркулировать по организму. То, что еще мгновение назад было по существу паразитом, теперь на пути к тому, чтобы стать полностью независимой, обеспечивающей себя единицей.

Мы не знаем, чем запускается процесс родов. Должно быть что-то, что отсчитывает 280 дней человеческой беременности, но никто пока не выяснил, где этот механизм находится, что он собой представляет и что приводит в действие его будильник. Все, что нам известно, это то, что тело начинает производить гормон простагландин, который в обычное время имеет дело с повреждениями тканей, но тут активирует матку, которая начинает производить все более и более болезненные сокращения, передвигая ребенка в нужную для рождения позицию. При первых родах эта начальная стадия длится в среднем около двенадцати часов, но при последующих часто становится короче.

Сложность человеческих родов заключается в «несоответствии размеров головы и таза», иными словами, голова ребенка слишком велика, чтобы свободно пройти через родовой канал, как вам охотно подтвердит любая мать. В среднем родовой канал бывает примерно на дюйм (2,5 см) у́же головы среднестатистического ребенка – такая крохотная разница, но такая мучительная. Чтобы протиснуться через это узкое пространство, ребенку, проходя через таз, приходится проделать почти невообразимо сложный поворот в девяносто градусов. Если выбрать одну-единственную вещь, серьезно ставящую под сомнение концепцию разумного замысла, это определенно будет акт деторождения. Никогда ни от одной роженицы (какой бы она ни была религиозной) вы не услышите слов: «Спасибо, Господи, за то, что так хорошо все продумал».

Единственное, чем природа нам тут пособила, – это то, что голова младенца способна слегка сжиматься, так как кости черепа пока не срослись в единое целое. Вся эта акробатика оказалась необходимой потому, что при перестройке на прямохождение таз претерпел целый ряд структурных изменений, что сделало процесс рождения человека намного более сложным и медленным. Некоторые приматы рожают буквально за пару минут. Женщинам о таком остается только мечтать.

Мы на удивление мало продвинулись в попытках сделать процесс более терпимым. Как отметил журнал Nature в 2016 году,

выбор средств для облегчения боли у женщин во время схваток примерно тот же, что и у их прапрабабушек: газ и воздух, инъекция петидина (опиоида) или эпидуральная анестезия[501].

По данным нескольких исследований, женщины не очень хорошо запоминают, насколько сильной была боль во время деторождения. Это почти наверняка механизм психической защиты, который готовит их к будущим родам.

Ребенок покидает матку стерильным – во всяком случае, так считается, – но при продвижении по родовому каналу оказывается щедро смазан материнским набором микробов. Мы еще только начинаем понимать важность и природу женского вагинального микробиома. Дети, родившиеся с помощью кесарева сечения, этим обделены, и последствия бывают очень серьезными. Различные исследования продемонстрировали, что у людей, рожденных через кесарево, значительно выше риск диабета 1-го типа, астмы, целиакии и даже ожирения; еще они в восемь раз чаще страдают от аллергий. Постепенно такие дети обзаводятся тем же набором микробов, что и рожденные вагинально, – к годовалому возрасту их микробиоту обычно уже не отличить, – и однако есть в этом раннем контакте что-то, что влияет на всю дальнейшую жизнь. Никто пока толком не выяснил, почему это происходит[502].

Врачи и больницы могут брать больше денег за кесарево, чем за обычные роды, и женщины, что вполне понятно, зачастую хотят знать, когда именно произойдет рождение ребенка. В наши дни каждая третья женщина в США рожает через кесарево, причем более 60 процентов операций проводится ради удобства, а не из необходимости. В Бразилии кесарево составляет почти 60 процентов всех родов, в Британии – 23 процента, в Нидерландах – 13 процентов. Если бы его делали только по медицинским показаниям, эта цифра оставалась бы в рамках 5–10 процентов.

Другие полезные микробы ребенок получает с кожи матери. Мартин Блэйзер, врач и профессор Нью-Йоркского университета, высказывает мнение, что, торопясь вымыть ребенка после рождения, мы, возможно, лишаем его бактериального защитного слоя[503].

Ко всему прочему, примерно четырем из десяти женщин во время родов дают антибиотики, а это значит, что врачи объявляют войну микробам младенцев в тот же самый момент, как младенцы ими обзаводятся. Мы понятия не имеем, какие долгосрочные последствия это может иметь, но вряд ли положительные. Уже существуют опасения, что некоторые полезные бактерии оказались под угрозой. Bifidobacte-rium infantis, важный микроб, получаемый с материнским молоком, обнаруживается у 90 процентов детей в развивающихся странах, но в развитых – только у 30 процентов[504].

Через кесарево ребенок рожается или нет, к годовалому возрасту он обычно накапливает в организме, по подсчетам, около ста триллионов микробов[505]. Но, судя по всему, к этому времени на предрасположенность к определенным заболеваниям уже не повлиять – слишком поздно. Почему – мы не знаем.

Один из самых удивительных фактов ранней стадии жизни заключается в том, что кормящие матери вырабатывают более двух сотен разновидностей сложных сахаров – или, как их официально называют, олигосахаридов, – которые ребенок не может переварить, потому что у людей не имеется для этого необходимых ферментов. Олигосахариды производятся исключительно для кишечных микробов – по сути, в качестве взятки. Грудное молоко не только кормит симбиотические бактерии, но и переполнено антителами. Есть свидетельства того, что кормящие матери абсорбируют некоторое количество слюны ребенка через молочные протоки[506]. Слюна анализируется ее иммунной системой, и та в соответствии с потребностями ребенка подстраивает количество и типы передаваемых ему антител. Ну разве жизнь не удивительна?

В 1962 году только 20 процентов американок кормили своих детей грудью. К 1977 году эта цифра увеличилась до 40 процентов, но они все еще явно составляли меньшинство. В наши дни почти 80 процентов американок кормят грудью сразу после рождения, правда, после полугода это число падает до 49 процентов, а после года – до 27 процентов. В Британии начинают кормить грудью 81 процент женщин, но к полугоду кормят только 34 процента, а после года – всего 0,5 процента. Это худший показатель в развитых странах. В более бедных регионах реклама долгие годы внушала женщинам, что специальные смеси детям полезнее, чем грудное молоко. Но смеси стоили дорого, поэтому многие женщины разбавляли их, чтобы хватило подольше, а иногда единственная доступная им вода была грязнее, чем их собственное молоко. В результате кое-где наблюдался рост детской смертности.

Хотя смеси со временем очень сильно улучшились, ни одна из них не может полностью воспроизвести иммунологические преимущества материнского молока. Летом 2018 года администрация президента Дональда Трампа вызвала смятение в медицинских кругах, выступив против международной резолюции, призывающей поощрять грудное вскармливание. И, как сообщают, даже пригрозила Эквадору, автору инициативы, экономическими санкциями, если он не изменит свою позицию. Циники тут же отметили, что на американские взгляды могла повлиять индустрия производства молочной смеси, приносящая доход в 70 миллиардов долларов в год. Официальный представитель Министерства здравоохранения и социального обеспечения США отверг эти слухи и заявил, что Америка просто «защищает возможность женщин выбирать наилучший способ кормления своих детей» и хочет убедиться в том, что им не перекроют доступ к приобретению смеси, – хотя резолюция и не пыталась на это посягнуть[507].

В 1986 году профессор Дэвид Баркер из Саутгемптонского университета выдвинул теорию, которую окрестили гипотезой Баркера, или, чуть менее лаконично, теорией внутриутробного происхождения взрослых заболеваний. Баркер, как эпидемиолог, предположил, что происходящее в утробе может определить здоровье человека на всю его жизнь. «У каждого органа существует критический период, зачастую очень короткий, когда он развивается, – сказал Баркер в 2013 году, незадолго до своей смерти. – С разными органами это происходит в разное время. После рождения остаются пластичными только печень, мозг и иммунная система, остальные органы полностью сформированы».

Большинство современных ученых расширили этот период особой уязвимости с момента зачатия до второго дня рождения. Сегодня он известен под названием первой тысячи дней. Происходящее с вами в этот относительно короткий, определяющий период жизни может сильно повлиять на то, насколько комфортной будет ваша жизнь многие десятилетия спустя.

Знаменитым примером этой тенденции служат результаты исследований, проведенных в Нидерландах: их предметом были люди, пережившие очень серьезный голод зимой 1944 года, когда нацистская Германия перекрыла поступление еды в те части страны, которые еще находились под ее контролем. Младенцы, зачатые в период голода, каким-то чудом имели при рождении нормальный вес – видимо, потому что их матери инстинктивно перенаправляли питание развивающимся зародышам. И так как голод закончился вместе с падением Германии в следующем году, эти дети ели так же, как остальные дети в других странах мира. К радости всех причастных, они, казалось, вовсе избежали влияния Великого голода, как его называли, и не отличались от детей, родившихся в других регионах и при более спокойных обстоятельствах. Но затем случилось кое-что крайне тревожное. Когда дети периода голода достигли 50–60 лет, выяснилось, что они вдвое чаще страдают от сердечно-сосудистых заболеваний, а также чаще болеют раком, диабетом и другими опасными для жизни недугами, чем люди, рожденные в то же время в других местах.

В наши дни наследие, которое приносят с собой в мир новорожденные дети, – это не нехватка питания, а, напротив, его переизбыток. Они не только рождаются в семьях, где люди едят больше, а занимаются физическими упражнениями меньше, но обладают врожденной и повышенной уязвимостью к заболеваниям, которые приносит с собой нездоровый образ жизни.

Есть предположения, что дети, которые подрастают сейчас, окажутся первыми в современной истории, кто проживет более короткую и менее здоровую жизнь, чем их родители. Мы не просто сами проедаем себе дорогу к ранней могиле, но, похоже, и детей рожаем готовыми прыгнуть туда вслед за нами.