Иммунитет – самый интересный орган во всем теле.

I

Иммунитет – это огромная и несколько сумбурная система, элементы которой встречаются буквально повсюду. Среди них множество вещей, которые у нас обычно с иммунитетом не ассоциируются, вроде ушной серы, кожи и слез. Чужак, пробравшийся через эту внешнюю защиту – а такое удается сравнительно немногим, – тут же напорется на «собственно» иммунные клетки, которые устремятся на него из лимфатических узлов, костного мозга, селезенки, вилочковой железы и других уголков организма.

Тут замешано немало разной химии. Если хотите понять, что такое иммунитет, вам придется разобраться в антителах, лимфоцитах, цитокинах, хемокинах, гистамине, нейтрофилах, В-клетках, Т-клетках, NK-клетках, макрофагах, фагоцитах, гранулоцитах, базофилах, интерферонах, простагландинах, плюрипотентных гемопоэтических стволовых клетках и еще множестве всего – и, используя слово «множество», я не преувеличиваю. У некоторых функции пересекаются, другие выполняют сразу несколько функций.

Например, интерлейкин-1 не только атакует патогены, но и влияет на сон – возможно, отчасти поэтому при недомогании почти всегда хочется спать. По одной из оценок, в нас функционирует примерно триста разных типов клеток иммунитета, однако профессор иммунологии из Манчестерского университета Дэниел Дэвис считает, что их количество принципиально не поддается исчислению. «Дендритная клетка в коже будет сильно отличаться от такой же клетки, скажем, в лимфатическом узле, так что все слишком запутанно, чтобы разграничивать их по типам», – объясняет он[358].

Ко всему прочему, иммунная система каждого человека уникальна, отчего сложнее делать обобщения, понимать их и лечить, когда они дают сбой. Более того, иммунитет не просто борется с болезнетворными бактериями. Ему приходится реагировать на токсины, наркотики, раковые клетки, чужеродные объекты и даже ваш душевный настрой. К примеру, если вы встревожены или выжаты, заработать инфекцию гораздо проще.

Защищать организм от заражения – столь безгранично огромная обязанность, что иммунная система иногда ошибается и атакует невинные клетки. Учитывая, сколько проверок иммунные клетки проводят каждый день, ошибок случается на удивление мало. И все же как парадоксально, что наши собственные защитные механизмы столь часто устраивают нам пытку в виде аутоиммунных заболеваний, таких как рассеянный склероз, волчанка, ревматоидный артрит, болезнь Крона и многие другие малоприятные недуги. Примерно пять процентов всех людей страдают тем или иным аутоиммунным заболеванием (для такого неудобного диапазона заболеваний это очень большой процент), и их число растет быстрее, чем наши познания об эффективном лечении[359].

«На первый взгляд то, что иммунитет атакует сам себя, – чистое безумие, – говорит Дэвис. – И все же, если задуматься о том, сколько обязанностей у иммунной системы, вы удивитесь, что это не происходит постоянно. Иммунитет беспрерывно обстреливают патогены, которых он никогда прежде не встречал, патогены, быть может, только-только появившиеся на свете, – например, вирусы гриппа, которые постоянно мутируют в новые формы. Получается, иммунная система должна выявлять и побеждать фактически бесконечное число угроз».

Дэвис – крупный, но кроткий мужчина лет сорока с небольшим. У него раскатистый смех и счастливый вид человека, который нашел свою нишу в жизни. Он изучал физику в университетах Манчестера и Стратклайда, но в середине 1990-х переехал в Гарвард и решил, что хочет связать себя именно с биологией. По воле случая он оказался в гарвардской иммунологической лаборатории, где его заворожили изящество и сложность иммунной системы, и он с головой окунулся в попытки разгадать ее тайну.

Хотя на молекулярном уровне она устроена очень замысловато, все ее элементы стремятся к одной-единственной общей цели: выискивать в теле все, чего там быть не должно, и при необходимости убивать это. Но процесс далеко не прост. Внутри нас живет множество безвредных или даже полезных чужаков, и устранять их – по меньшей мере пустая трата энергии и ресурсов. Так что иммунитету приходится действовать примерно как охранникам в аэропорту, которые просматривают багаж на конвейере и реагируют лишь тогда, когда замечают злой умысел.

В основе системы лежат пять типов лейкоцитов: лимфоциты, моноциты, базофилы, нейтрофилы и эозинофилы. Все они важны, но лимфоциты более всего возбуждают интерес иммунологов. Дэвид Бэйнбридж называет лимфоциты «самыми умными клеточками во всем теле» из-за их способности распознавать практически любого вредоносного чужака и организовывать быструю и узконаправленную реакцию[360].

Лимфоциты бывают двух основных видов: B-клетки и T-клетки. С буквой B немного странная история: это отсылка к bursa fabricii, или «фабрициевой сумке», – похожему на аппендикс органу у птиц, в котором эти клетки впервые обнаружили[361]. У людей и других млекопитающих фабрициевой сумки нет. Наши B-лимфоциты производятся в костном мозге (англ. bone marrow. – Прим. пер.), но то, что он тоже начинается с B, – чистое совпадение. Связь Т-лимфоцитов с источником не так запутанна. Хотя они вырабатываются в костном мозге, но выделяет их вилочковая железа, или тимус, – небольшой орган в груди, расположенный чуть выше сердца, между легкими.

Очень долгое время роль вилочковой железы в организме оставалась абсолютной загадкой, ведь казалось, что она просто набита мертвыми иммунными клетками, – Дэниел Дэвис в своей превосходной книге «Ген совместимости» (The Compatibility Gene) назвал ее «местом, куда клетки уходят умирать». В 1961 году Жак Миллер, молодой франко-австралийский исследователь, работавший в Лондоне, раскрыл секрет вилочковой железы и, совершив это, по выражению медицинского журнала The Lancet, стал «последним человеком, описавшим функцию человеческого органа». Многие задаются вопросом, почему Миллер не был удостоен Нобелевской премии за это открытие.

Миллер установил, что тимус служит инкубатором для Т-лимфоцитов[362]. Т-клетки – это что-то вроде элитного корпуса иммунных войск, а мертвые лимфоциты, которые там обнаружились, оказались негодными к службе, так как либо недостаточно успешно выявляли и атаковали чужеродные объекты, либо слишком яро рвались нападать на собственные здоровые клетки организма. Короче говоря, не сдали нормативы.

Т-лимфоциты подразделяются на помощников и убийц. Т-киллеры, убийцы, как следует из названия, убивают клетки, в которые проник патоген. Т-хелперы, помощники, стимулируют реакцию других иммунных клеток, в том числе помогают В-клеткам вырабатывать антитела. В Т-клетках памяти хранится описание прежде побежденных чужаков, и потому они могут без промедления активировать иммунную реакцию, обнаружив тот же самый патоген, – это называется приобретенным иммунитетом.

Т-клетки памяти необычайно бдительны. Я не заболеваю свинкой потому, что где-то во мне обитают Т-клетки памяти, которые вот уже более шестидесяти лет не дают инфекции разыграться снова. Идентифицировав проникший в организм патоген, они командуют В-клеткам начать выработку белков, известных как антитела, а те атакуют вторгшегося чужака. Антитела – смышленые ребята; они сразу же распознают и изгоняют повторных захватчиков, если те осмеливаются вернуться. Вот почему есть столько болезней, которыми болеешь только раз. Этот же процесс лежит в основе механизма вакцинации. Вакцинация – просто метод стимуляции организма к выработке антител, эффективных против конкретного заболевания, без необходимости сначала им переболеть.

Микробы выработали самые разные способы обводить иммунитет вокруг пальца – к примеру, посылая противоречивые химические сигналы или маскируясь под безвредные или даже полезные бактерии. Некоторые инфекционные агенты, например кишечная палочка и сальмонелла, заставляют иммунную систему атаковать не те организмы. Человеческих патогенов множество, и они изо всех сил изобретают новые изощренные способы пробраться в нас. Удивительно не то, что мы иногда болеем, а то, что не болеем куда чаще. К тому же иммунитет не только убивает чужеродные клетки, в его обязанности входит также убивать наши собственные клетки, когда они начинают чудить – например, становятся раковыми.

Воспаление – это, по сути, жар битвы, в которой тело защищает себя от нападения. Кровеносные сосуды в непосредственной близости от раны расширяются, пригоняя туда побольше крови, которая приносит с собой белые кровяные тельца для борьбы с патогенами. От этого ткани опухают, увеличивается давление на окружающие нервы, участок становится болезненно чувствительным. В отличие от красных кровяных телец, белые способны покидать кровоток и путешествовать по окружающим тканям, словно патруль, прочесывающий джунгли. Натыкаясь на чужака, они открывают атаку химическими веществами группы цитокинов – именно от них вас мутит и лихорадит, когда тело борется с инфекцией. Вы чувствуете себя кошмарно не из-за инфекции, а из-за того, как организм себя защищает. Гной, который сочится из раны, – это просто мертвые лейкоциты, которые отдали свои жизни, защищая вас.

Воспаление – штука заковыристая. Чересчур сильное разрушит соседние ткани и приведет к ненужным страданиям, но слишком слабое не сумеет остановить инфекцию. Вышедшее из-под контроля воспаление связывают с самыми разными болезнями, от диабета и Альцгеймера до инфарктов и инсультов. «Иногда, – объяснил мне Майкл Кинч, иммунолог из Университета Вашингтона в Сент-Луисе, – иммунитет так себя накручивает, что активирует всю свою защиту и запускает все имеющиеся ракеты, – это называется гиперцитокинемией, или цитокиновым штормом. Вот он-то и убивает. Цитокиновый шторм раз за разом всплывает во многих пандемиях, но еще и в таких случаях, как анафилактическая реакция на укус пчелы».

В нашем понимании многих процессов, происходящих в иммунной системе на клеточном уровне, по-прежнему полно пробелов. Немалую их часть мы не понимаем вовсе. Во время моего визита в Манчестер Дэвис пригласил меня к себе в лабораторию, где несколько постдокторантов сидели, скрючившись перед экранами компьютеров, поглощенные изучением изображений с микроскопов очень высокого разрешения. Постдок по имени Джонатан Уорбойс показал мне, что́ они только что обнаружили – белковые колечки, рассыпанные по поверхности клетки, будто иллюминаторы. Никто за пределами этой лаборатории никогда раньше их не видел.

«Ясно, что они образовались неспроста, – сказал Дэвис, – но почему, мы пока не знаем. Выглядит внушительно, но причина может оказаться пустяковой. Мы просто не знаем. До того как мы сумеем в этом разобраться, может пройти четыре-пять лет. Именно это делает науку интересной и одновременно сложной».

Если у иммунитета есть святой покровитель, то это, без всякого сомнения, Питер Медавар, один из величайших британских ученых двадцатого века и, пожалуй, самый яркий из них. Он родился в 1915 году в семье ливанца и англичанки. Жили они в Бразилии, где его отец вел дела, однако, еще когда Медавар был ребенком, семья переехала в Англию. Медавар был высок, красив и подтянут. Макс Перуц, один из современников ученого, описывал его так: «Полный жизни, общительный, любезный, блистающий в любой беседе, отзывчивый, беспокойный и необычайно амбициозный». Стивен Джей Гулд назвал его «самым умным человеком, с которым я когда-либо был знаком». Хотя Медавар учился на зоолога, его имя обессмертила работа с людьми во время Второй мировой войны.

Летом 1940 года Медавар с женой и маленькой дочкой сидели у себя в саду в Оксфорде, наслаждаясь послеполуденным солнышком, как вдруг у них над головами раздались хлопки глохнущих двигателей самолета; подняв глаза, они увидели, как с небес падает бомбардировщик Королевских ВВС Великобритании. Он рухнул, объятый пламенем, всего в двухстах ярдах от их дома. Один из членов экипажа выжил, но получил ужасные ожоги.

Через пару дней армейские врачи попросили Медавара осмотреть молодого летчика – без сомнения, к вящему удивлению ученого, который ведь был зоологом. Однако он занимался изучением антибиотиков и все-таки имел шанс помочь. Это стало началом замечательно продуктивного сотрудничества, которое в конце концов обеспечило ему Нобелевскую премию.

Врачей особенно тревожила проблема трансплантации кожи. Всякий раз, когда кожу брали у одного человека и пересаживали другому, она сначала приживалась, но вскоре стремительно увядала и отмирала. Медавар тут же этим заинтересовался – он не мог понять, зачем телу отвергать нечто столь очевидно полезное:

Какой бы медицинской целесообразностью и, быть может, даже критической необходимостью ни сопровождалась трансплантация, тело обходится с кожным гомотрансплантатом так, будто бы это зараза, лекарство от которой – уничтожение[363].

«Считалось, что проблема – в самой операции, что, если бы хирурги сумели усовершенствовать методику, все бы наладилось», – рассказывает Дэниел Дэвис. Но Медавар догадался, что причина более глобальна. Когда они с коллегами делали повторную пересадку кожи, та всякий раз отторгалась еще быстрее. Впоследствии Медавар выяснил, что иммунная система очень рано учится не атаковать свои собственные нормальные, здоровые клетки. Как объяснил мне Дэвис,

он обнаружил, что если мышь приучить к коже другой мыши в раннем возрасте, то, когда она вырастет, ей можно будет пересадить кожу второй мыши. Иными словами, он обнаружил, что организм учится тому, что он такое – и что не нужно атаковать, – в юности. Одной мыши можно пересадить кожу другой, если мышь-реципиент в раннем возрасте приучили не отторгать ее.

Этот момент озарения спустя годы принес Медавару Нобелевскую премию. Как отметил Дэвид Бэйнбридж, «хотя сегодня мы считаем это само собой разумеющимся, но внезапное слияние трансплантации и иммунологии было поворотным моментом в медицинской науке. Оно рассказало нам, что такое иммунитет на самом деле».

II

За два дня до Рождества 1954 года юный двадцатитрехлетний Ричард Херрик из Мальборо, штат Массачусетс, оказался на грани гибели из-за отказа почек, но ему спасли жизнь, сделав первым в мире реципиентом пересаженной почки. Ричарду необычайно повезло, потому что у него был однояйцевый близнец Рональд, а значит – идеально совместимый донор ткани[364].

И все же никто никогда еще не отваживался на что-то подобное, и лечащие врачи Херрика не знали, как все обернется. Определенно существовала возможность того, что умрут оба брата. Как много лет спустя говорил глава команды хирургов доктор Джозеф Мюррей, «никто из нас еще никогда не просил здорового человека пойти на такой риск исключительно ради кого-то другого».

К счастью, все вышло лучше, чем они смели надеяться, – можно сказать, почти сказочно хорошо. Ричард Херрик не только пережил операцию и вернул себе здоровье, но еще и женился на ухаживавшей за ним медсестре, которая родила ему двоих детей. Он прожил еще восемь лет, и лишь тогда гломерулонефрит, бывший первопричиной его бед, вернулся и убил его. Что же до Рональда, то он прожил с одной оставшейся почкой пятьдесят шесть лет. Оперировавший Херрика доктор Джозеф Мюррей в 1990 году был удостоен Нобелевской премии по физиологии и медицине – хотя в основном за более поздние свои труды на ниве иммуносупрессии.

Однако из-за осложнений, вызываемых отторжением, большинство других попыток трансплантации терпели неудачу. За следующие десять лет пересадку почки сделали 211 людям, но большинство из них прожили не более нескольких недель, если вообще пережили операцию. Год протянули всего шестеро – и то в большинстве случаев потому, что донором тоже был близнец. Лишь после обнаружения в образце почвы, случайно привезенном из отпуска в Норвегии (как вы помните из главы седьмой), чудо-лекарства циклоспорина пересадка органов начала превращаться в рутинную операцию.

За последние несколько десятилетий сфера трансплантационной хирургии достигла захватывающих результатов. Сегодня в Соединенных Штатах, например, из 30 000 человек, которым каждый год делают пересадку органов, более 95 процентов еще живы через год после операции, а 80 процентов – через пять лет. Печально лишь то, что спрос на органы существенно превышает предложение. К концу 2018 года в очереди на трансплантацию в США находилось 114 000 человек. Каждые десять минут список пополняется; двадцать человек в день умирают, не дождавшись донорского органа. Люди на диализе в среднем живут еще восемь лет, но пересадка увеличила бы этот прогноз до двадцати трех[365].

Примерно треть почек отдают живые люди (обычно близкие родственники), но все остальные пересаженные органы берут у скончавшихся доноров, и вот тут-то начинаются загвоздки. Человеку, которому нужен новый орган, приходится надеяться лишь на то, что донор погиб при обстоятельствах, пощадивших здоровый, пригодный для использования орган, что он нужного размера, что жертва не слишком далеко и что за дело вовремя возьмутся две команды хирургов-специалистов: одна нужна, чтобы удалить орган у донора, а другая – чтобы пересадить его реципиенту.

Средний срок ожидания трансплантации почки в США сегодня составляет 3,6 года (в 2004-м эта цифра равнялась 2,9 года), но многие не могут ждать так долго. Примерно 7000 человек в год в США погибают, не успев дождаться пересадки. В Британии – где-то 1300. (Обе страны используют собственные критерии подсчета, так что эти цифры нельзя сравнивать непосредственно.)

Одним из возможных решений этой проблемы было бы использовать трансплантат, взятый у животных[366]. Органы свиней можно выращивать до нужного размера, а потом забирать при необходимости. Операции по пересадке могли бы стать плановыми, а не рассматриваться как нечто чрезвычайное. В принципе, это замечательное решение, но на практике оно ставит перед нами две фундаментальные проблемы. Одна из них заключается в том, что органы животного другого вида провоцируют бурный иммунный ответ (если ваша иммунная система хоть в чем-то уверена, так это в том, что свиной печени внутри вас не место), а вторая – свиньи кишат так называемыми эндогенными ретровирусами свиней (англ. porcine endogenous retroviruses, сокращенно PERV), способными заразить любого человека, в которого попадут. Есть повод надеяться, что обе проблемы в ближайшем будущем будут решены, что преобразит судьбы тысяч людей по всему миру.

Существует еще одна не менее сложная проблема: иммунодепрессанты не слишком полезны – по нескольким причинам. Для начала, они влияют на всю иммунную систему, а не только на пересаженный участок, так что пациент навсегда становится уязвим для инфекций и раковых заболеваний, с которыми нормальный иммунитет успешно борется. А еще эти лекарства могут быть токсичными.

К счастью, большинству из нас пересадка никогда не понадобится, но иммунная система может выкинуть еще немало фокусов. В общей сложности у людей замечено около пятидесяти видов аутоиммунных заболеваний, и их число растет[367]. Взять хотя бы болезнь Крона, набирающее обороты воспалительное заболевание желудочно-кишечного тракта. До 1932 года, когда врач из Нью-Йорка Баррил Крон описал его в статье для «Журнала Американской медицинской ассоциации», о его существовании даже известно не было[368], [369]. В тот период болезнь Крона поражала одного человека из пятидесяти тысяч. Потом – одного из десяти тысяч, а следом – из пяти. Сегодня это число составляет примерно одного человека на две с половиной сотни и продолжает расти. Почему так случилось, никто объяснить не может. Дэниел Либерман предполагает, что именно чрезмерное использование антибиотиков и последовавшее обеднение микробных резервов, быть может, сделали нас более восприимчивыми ко всем аутоиммунным заболеваниям, но признает, что «причины остаются туманными»[370].

Не менее поразительно то, что аутоиммунные заболевания – жуткие сексисты. Женщины в два раза чаще мужчин заболевают рассеянным склерозом, в десять раз – волчанкой, в пятьдесят – воспалением щитовидной железы, известным как тиреоидит Хашимото. В целом 80 процентов всех аутоиммунных заболеваний выявляются у женщин. Предполагаемый виновник – гормоны, но почему женские гормоны сбивают иммунную систему с толку, а мужские – нет, абсолютно неясно[371].

Самая широкая и во многих отношениях самая загадочная и несговорчивая категория иммунных расстройств – это аллергии. Аллергия представляет собою просто-напросто некорректную реакцию организма на обычно безвредный чужеродный объект. Сама концепция, кстати, на удивление нова. В английском языке слово «аллергия» (тогда его писали еще allergie, а не allergy, как сейчас) впервые появилось в «Журнале Американской медицинской ассоциации» всего чуть более века назад. И все же аллергия стала истинным бичом современности. Примерно у половины людей, по их собственному заявлению, аллергия по крайней мере на что-то одно, причем немалый процент заявляет о реакции на множество аллергенов (в медицинских терминах это называется «атопия»)[372].

Статистика распространенности аллергических заболеваний у населения мира варьируется от 10 до 40 процентов, причем ее уровень тесно связан с экономическими показателями. Чем богаче страна, тем больше аллергиков среди граждан. Почему так вредно быть богатым, никто не знает. Возможно, что люди из обеспеченных, урбанизированных государств больше подвержены воздействию загрязнения среды – есть данные о том, что наличие в атмосфере оксидов азота из дизельного топлива совпадает с распространенностью аллергий, – или, быть может, более частое использование антибиотиков в богатых странах прямо или косвенно повлияло на иммунный ответ местных жителей. Другими сопутствующими факторами могут быть недостаток физической активности и высокие показатели ожирения. Насколько можно судить, у аллергии нет строгой генетической специфики, однако гены могут повысить восприимчивость к определенным аллергенам. Если у обоих ваших родителей аллергия на один и тот же возбудитель, шанс, что вы тоже будете на него реагировать, составляет 40 процентов. Иными словами, вероятность повышается, но не становится неизбежностью.

Большинство аллергий просто доставляют дискомфорт, но некоторые могут быть опасными для жизни. Каждый год в Америке примерно 700 человек умирают от анафилаксии – это официальное название крайне тяжелой аллергической реакции, которая часто сопровождается затруднением дыхания. Анафилактический шок чаще всего вызывают антибиотики, продукты питания, укусы насекомых и латекс – именно в таком порядке. Некоторые люди необычайно чувствительны к определенным материалам. Доктор Чарльз А. Пастернак в своей книге «Молекулы внутри нас» (The Molecules Within Us) рассказывает о случае, когда ребенка, летевшего на самолете, пришлось госпитализировать на двое суток, потому что пассажир за два ряда от него ел арахис. В 1999 году аллергия на арахис была лишь у 0,5 % детей; сегодня, неполных двадцать лет спустя, этот показатель вырос вчетверо.

В 2017 году Национальный институт изучения аллергии и инфекционных заболеваний США объявил, что лучший способ побороть или свести к минимуму аллергию на арахис – это не ограждать маленьких детей от него, как считалось многие десятилетия, а, наоборот, давать им арахис в небольших количествах, чтобы приучить к нему организм[373]. Другие авторитетные ученые заметили, что предлагать родителям ставить опыты на собственных детях – не слишком удачная идея и что любую подобную адаптацию следует проводить исключительно под пристальным наблюдением специалистов.

Самым распространенным объяснением вспышки аллергий является широко известная «гигиеническая гипотеза», которую выдвинул в 1989 году в короткой статье для «Британского медицинского журнала» (Journal of the American Medical Association) эпидемиолог из Лондонской школы гигиены и тропической медицины Дэвид Стрейчен (хотя он не использовал термин «гигиеническая гипотеза» – тот появился позже). В очень общем виде она заключается в том, что сегодняшние дети из развитых стран растут в намного более чистой среде, чем прошлые поколения, и потому не вырабатывают такой устойчивости к инфекции, как те, кто более тесно контактирует с грязью и паразитами[374].

Однако в гигиенической гипотезе есть одна-две загвоздки. Например, существенный рост числа аллергиков по большей части начался в 1980-х, а условия жизни изменились намного раньше, поэтому одной только гигиеной его объяснить нельзя. В наши дни первоначальную гипотезу во многом вытеснила более глобальная ее версия, известная как «гипотеза старых друзей». Она гласит, что наша восприимчивость к аллергенам зависит не только от контакта с ними в юном возрасте, но и от кумулятивных изменений в образе жизни человека еще с самого периода неолита.

Так или иначе, все сводится к тому, что мы вообще не знаем, зачем существуют аллергии. В конце концов, способность умереть от прикосновения к крошечному семечку – не слишком очевидное эволюционное преимущество. Поэтому причина такой необычайной чувствительности у некоторых людей остается загадкой – одной из множества.

Распутывание хитросплетений работы иммунитета – это гораздо больше, чем просто зарядка для ума. Использование собственной иммунной защиты организма для борьбы с заболеваниями – иными словами, иммунотерапия – в перспективе может преобразить целые отрасли медицины. В частности, в последнее время значительный интерес вызывают два подхода. Один из них – чекпойнт-ингибиторы. Общая мысль такова: иммунная система запрограммирована устранять проблему – например, убивать инфекцию, – а потом отступать. В этом смысле она слегка напоминает бригаду пожарных. Потушив пламя, незачем поливать водой угли, поэтому существуют внутрисистемные сигналы, которые командуют ей сворачиваться и возвращаться в пожарную часть, ожидая нового кризиса.

Раковые клетки научились пользоваться этим и испускать собственные стоп-сигналы, вводя иммунную систему в ложное состояние покоя. Чекпойнт-ингибиторы просто прерывают подачу стоп-сигналов. Такой метод лечения творит чудеса при определенных видах рака – некоторые люди с поздними стадиями меланомы, стоявшие на краю гибели, вышли в стойкую ремиссию[375], – но по причинам, которые нам пока еще не совсем понятны, срабатывает он лишь иногда. А еще у него бывают серьезные побочные эффекты.

Второй подход – это адаптивная клеточная терапия с помощью химерных антигенных рецепторов (англ. chimeric antigen receptors, или CAR). Этот метод лечения примерно так же запутан и технически сложен, как его название, но в самом общем смысле он предусматривает генетическую коррекцию Т-лимфоцитов больного и возвращение их в организм, после чего они обретают способность атаковать и убивать раковые клетки. Этот механизм отлично справляется с некоторыми лейкозами, однако убивает не только раковые клетки, но и здоровые лейкоциты, таким образом повышая уязвимость пациента к инфекциям.

И все же, пожалуй, главной проблемой этих методов лечения является их стоимость. Адаптивная клеточная терапия, к примеру, обойдется едва ли не в 500 000 долларов (380 000 фунтов) на пациента. «И что же нам делать, – вопрошает Дэниел Дэвис, – вылечить горстку богачей, а всем остальным сказать, что лекарства нет?» Но это, конечно, уже совсем другая история.