Жизнь – бесконечная химическая реакция.

Мало кто из нас задумывается о Законе поверхности тела, а между тем он многое о нас объясняет. Закон гласит: по мере увеличения объема объекта отношение его поверхности к объему уменьшается. Представьте себе воздушный шар. Когда он пуст, это по большей части резина и чуть-чуть воздуха внутри. Но стоит надуть – и он становится по большей части воздухом с относительно небольшим количеством резины снаружи. Чем больше вы его надуваете, тем сильнее доминирует то, что внутри.

Тепло рассеивается с поверхности, так что чем больше у вас поверхности относительно объема, тем больше усилий нужно, чтобы его сохранить. Значит, маленьким существам приходится вырабатывать тепло быстрее, чем большим[339]. Из-за этого им нужно вести совсем другой образ жизни. Сердце слона бьется с частотой тридцать ударов в минуту, человеческое – примерно шестьдесят, коровье – между пятьюдесятью и восьмьюдесятью, а сердце мыши – шестьсот. Десять ударов в секунду. Каждый день, только чтобы выжить, мыши нужна пища объемом около половины массы ее тела. Если сравнить с людьми, то нам для утоления энергетических потребностей нужно поглощать всего два процента от массы тела в день. Единственная точка, в которой все животные удивительным – почти невероятным – образом сходятся, это количество ударов сердца за всю жизнь[340]. Несмотря на огромную разницу в частоте пульса, почти у всех млекопитающих сердце в течение жизни совершает около 800 миллионов ударов. Исключение составляют люди. Мы переходим границу в 800 миллионов примерно в возрасте двадцати пяти лет – а потом продолжаем жить еще где-то пятьдесят, и наши сердца совершают еще около 1,6 миллиарда ударов. Есть соблазн приписать эту исключительную мощь какому-нибудь нашему врожденному превосходству, но на самом деле мы оторвались от остальных млекопитающих всего в последние десять – двенадцать поколений – благодаря увеличившейся продолжительности жизни. В течение большей части нашей истории 800 миллионов ударов сердца были и для людей обычным показателем.

Мы могли бы значительно сократить потребности в энергии, выбрав жизнь холоднокровных существ. Типичное млекопитающее использует за день примерно в тридцать раз больше энергии, чем типичная рептилия[341]. То есть нам приходится съедать за день столько, сколько крокодилу хватает на месяц. За это мы получаем способность вскакивать по утрам с постели: нам нет нужды ни лежать на камушке и ждать, пока нас прогреет солнце, ни постоянно двигаться ночью или в холодную погоду. Да и вообще, мы в целом более энергичны и реагируем быстрее, чем наши рептилоидные соседи по планете.

У нашего существования необычайно жесткие рамки. Хотя температура тела слегка варьируется в течение дня (ниже всего она бывает утром, а выше всего – ближе к вечеру), но все равно остается в достаточно узких пределах 36–38 °C. Совсем небольшое отклонение в любую сторону приносит крупные неприятности. Стоит температуре упасть всего на пару градусов ниже нормы или подняться на четыре – это может ввести мозг в состояние кризиса, который стремительно повлечет за собой непоправимый ущерб или смерть. Чтобы избежать подобной катастрофы, у мозга имеется надежный центр контроля – гипоталамус, который приказывает телу охлаждаться перспирацией или согреваться, дрожа и направляя кровоток от кожи к более уязвимым органам[342].

Это может показаться не самым изящным решением для столь критически важного вопроса, но тело справляется на удивление хорошо. В одном известном эксперименте, о котором рассказал британский ученый Стив Джонс, испытуемый бежал марафон на беговой дорожке в помещении, где температура постепенно поднималась от –45 до 55 °C, то есть примерно от нижней до верхней границы человеческой толерантности. Несмотря на физическое напряжение и такой широкий разброс, температура тела испытуемого в течение всего эксперимента изменилась меньше чем на один градус.

Вообще-то этот эксперимент сильно напоминает серию других экспериментов, проведенных более двухсот лет назад для лондонского Королевского общества физиком Чарльзом Блэгденом. Блэгден построил небольшую подогреваемую камеру – по сути, кладовку, в которой он сам и его добровольные помощники находились до тех пор, пока могли это выносить. Сам Блэгден выдержал десять минут при температуре 92,2 °C. Его друг, ботаник Джозеф Бэнкс, который тогда только что вернулся из кругосветного путешествия с капитаном Джеймсом Куком, а в ближайшем будущем должен был стать президентом Королевского общества, умудрился простоять при температуре 98,9 °C, но всего три минуты. Блэгден записал:

Чтобы доказать, что в температуре, показываемой термометром, не было никакой ошибки, мы поместили в жестяную форму яйца и бифштекс и положили ее рядом со стандартным термометром… Примерно через двадцать минут вынули яйца – они запеклись до состояния вкрутую, а через сорок семь минут бифштекс был не просто готов, но почти усох.

Экспериментаторы также замерили температуру своей мочи непосредственно перед тестом и сразу же после. Она оказалась неизменной, несмотря на жару. Блэгден также сделал вывод, что перспирация имеет ключевое значение в охлаждении тела, – это было его самое главное открытие и, по сути, единственный значимый вклад в науку[343].

Периодически, как мы все знаем, температура тела поднимается выше нормы – это называется лихорадкой. Что любопытно, никто наверняка не знает, почему она возникает – является ли повышение температуры внутренним защитным механизмом организма, направленным на убийство чужеродных патогенов, либо просто побочным эффектом борьбы с инфекцией[344]. Этот вопрос важен, ведь если это защитный механизм, то любая попытка умерить или устранить лихорадку может быть контрпродуктивной. Самое мудрое решение – это позволить ей идти своим ходом (само собой, в определенных рамках). Повышение температуры тела всего на градус или около того снижает скорость размножения вирусов в двести раз – потрясающий бум самозащиты для такого скромного изменения уровня тепла[345].

Проблема лишь в том, что мы не вполне понимаем, в чем же секрет. Как выразился профессор Айовского университета Марк С. Блумберг, «учитывая, что лихорадка – столь древний отклик на инфекцию, можно было бы предположить, что механизм, с помощью которого она помогает носителю, будет легко определить. Но, как оказалось, это очень сложно».

Если повышение температуры на один-два градуса так помогает в борьбе с микробами, почему не поднять ее насовсем? Ответ заключается в том, что это будет слишком дорого стоить. Если мы поднимем температуру тела всего на два градуса, это увеличит наши потребности в энергии на 20 %. Наша температура сейчас, как и многое другое, – разумный компромисс между практичностью и дороговизной; и на самом деле даже нормальная температура неплохо сдерживает микробов. Посмотрите только, как быстро они накидываются и пожирают человека после смерти. Это потому, что температура безжизненного тела опускается до соблазнительной отметки «съешь меня», как пирог, поставленный на подоконник остывать.

Кстати, представление о том, что большую часть тепла мы теряем через макушку, – это, по-видимому, просто миф. Макушка занимает лишь около двух процентов поверхности тела, и у большинства из нас она неплохо теплоизолирована волосами, так что хорошим проводником ей не стать. С другой стороны, если вы находитесь на улице в холодную погоду и единственная непокрытая часть вашего тела – это голова, то в потере тепла она сыграет относительно большую роль, так что слушайтесь маму, когда она велит надеть шапку[346].

Поддержание внутреннего баланса в организме называется гомеостазом. Изобретателем этого термина и, как его часто называют, отцом данной дисциплины был гарвардский психолог Уолтер Брэдфорд Кеннон (1871–1945). Кеннон, коренастый мужчина, чья теплая и дружелюбная натура пряталась на фотографиях за мрачным и суровым взглядом, был, без всяких сомнений, гением. И часть его гениальности, видимо, заключалась в умении убеждать других людей совершать во имя науки безрассудные и неприятные вещи. Когда ему захотелось узнать, почему у нас урчит в животе, когда мы голодны, он внушил студенту по имени Артур Л. Уошберн, что тот должен научиться преодолевать рвотный рефлекс, чтобы ему в горло можно было сунуть резиновый шланг и опустить в желудок. На кончике шланга был шарик, надув который, они измеряли сокращения, вызываемые чувством голода. Уошберн целый день занимался своими делами: ходил на лекции, работал в лаборатории, выполнял поручения, а шарик тем временем то неприятно раздувался, то сжимался, и люди таращились на Артура из-за непонятных звуков и трубки, торчащей изо рта.

Других студентов Кеннон уговорил согласиться на рентген во время еды, чтобы он мог посмотреть, как пища путешествует изо рта в пищевод и дальше по пищеварительной системе. Таким образом Кеннон стал первым человеком, увидевшим в действии перистальтику – мышечное проталкивание еды через пищеварительный тракт. Эти и другие оригинальные эксперименты послужили основой его классического труда «Телесные изменения при боли, голоде, страхе и гневе» (Bodily Changes in Pain, Hunger, Fear, and Rage), который долгие годы был последним словом в физиологии.

Интересы Кеннона, казалось, не знали границ. Он стал главным мировым авторитетом в области автономной (вегетативной) нервной системы – то есть всех тех функций, которые тело выполняет автоматически: дыхание, пищеварение, кровообращение, – а также в области плазмы крови. Он провел революционные исследования миндалевидной железы и гипоталамуса, вывел роль адреналина в реакции выживания (именно он сформулировал принцип «Бей или беги»), разработал первые эффективные методы лечения шока и даже нашел время на то, чтобы написать уважаемую и авторитетную статью, посвященную практике вуду[347]. Свободное время он с увлечением посвящал природе. Горный пик в Монтане, где сейчас находится Национальный парк Глейшер, назван горой Кеннон в честь его и его жены – после того как они впервые на него забрались во время медового месяца в 1901 году.

В начале Первой мировой войны Кеннон записался добровольцем в подразделение Гарвардского госпиталя, хотя ему уже было сорок пять лет и он был отцом пятерых детей. Два года он провел в Европе, работая полевым врачом. В 1932 году Кеннон излил практически все свои знания и годы исследований в популярную книгу «Мудрость тела» (The Wisdom of the Body), в котором описывал удивительную способность тела к саморегуляции. Шведский физиолог Ульф фон Эйлер продолжил исследования Кеннона в области реакции «Бей или беги» у людей и получил в 1970 году Нобелевскую премию в области физиологии и медицины. Сам Кеннон к тому времени, как важность его работ оценили в должной степени, давно почил, однако сейчас его (ретроспективно) очень превозносят.

Чего Кеннон – да и никто другой в те времена – не осознавал, так это того, сколь поразительное количество энергии требуется телу на клеточном уровне, чтобы поддерживать жизнедеятельность. Чтобы выяснить это, потребовался немалый срок, и, когда ответ наконец-то был получен, он поступил не от какого-нибудь могущественного исследовательского института, а от эксцентричного англичанина, который работал практически в одиночку в милом деревенском домике на западе Англии.

Сегодня мы знаем, что внутри и снаружи клетку окружают заряженные частицы под названием «ионы». В клеточной мембране между ними – что-то вроде крошечного шлюза, известного как ионный канал. Когда шлюз открыт, ионы пролетают через него – и это вызывает небольшой электрический заряд. Впрочем, слово «небольшой» здесь зависит от точки зрения. Хотя каждое электрическое сокращение производит всего лишь сотню милливольт энергии, в результате получается напряжение в 30 миллионов вольт на метр – примерно такое же, как во вспышке молнии. Если выражаться иначе, у вас в клетках электричества в тысячу раз больше, чем в доме. Вы чрезвычайно, пусть и незаметно, заряжены энергией.

Все это вопрос масштаба. Представьте себе, просто для примера, что вы выстрелили мне в живот. Рана выйдет болезненная и очень серьезная. А теперь представьте, как та же самая пуля летит в гиганта высотой в пятьдесят миль. Она даже кожу ему не пробьет. Та же самая пуля, то же самое оружие – просто масштаб другой. Примерно так же обстоит дело с электричеством в клетках.

Вещество, ответственное за клеточную энергию, называется аденозинтрифосфатом, или АТФ, и это, возможно, самая важная вещь в вашем теле, о которой вы никогда не слышали. Каждая молекула АТФ подобна крошечной батарейке, которая накапливает энергию, а затем выпускает ее, питая энергией всю деятельность ваших клеток – и не только ваших: она также действует в клетках растений и животных. Химические реакции, протекающие при этом, отличаются изумительной сложностью. Вот одно предложение из учебника по химии, которое описывает часть ее обязанностей:

АТФ, будучи полианионной и демонстрируя потенциально хелатную полифосфатную группу, связывает металлические катионы с высокой степенью сродства.

Но для наших целей нам достаточно знать, что бодрость наших клеток очень сильно зависит от АТФ. Каждый день вы производите и используете количество АТФ, равное весу вашего тела, – примерно двести триллионов триллионов молекул[348]. С точки зрения АТФ, вы – просто машина по ее производству. Все остальное в вас – всего лишь побочный продукт. Так как АТФ поглощается практически мгновенно, в каждый отдельно взятый момент существования в вас содержится всего шестьдесят граммов – чуть больше двух унций – этого вещества[349].

Чтобы дойти до этого открытия, потребовалось немало времени, и поначалу практически никто в него не поверил. Его автор – Питер Митчелл – был эксцентричен и занимался наукой за свой счет. В начале 1960-х он унаследовал большое состояние от строительной компании «Уимпи» и на эти деньги обустроил в особняке в Корнуолле исследовательский центр. Митчелл носил волосы до плеч и сережку в ухе в те времена, когда такая внешность считалась среди серьезных ученых крайне необычной. Также он отличался удивительной забывчивостью. На свадьбе дочери он подошел к одной гостье и сказал, что явно где-то ее уже видел, но не может вспомнить, где именно.

«Я была твоей первой женой», – сообщила ему она[350].

Общественность отмахнулась от идей Митчелла, и это неудивительно. Как отметил один историк науки, «в тот момент, когда Митчелл выдвинул свою гипотезу, не существовало ни единого доказательства ее истинности». Но в конце концов его заслуги были признаны, и в 1978 году ему присудили Нобелевскую премию по химии – невероятное достижение для человека, работавшего в домашней лаборатории. По мнению выдающегося британского биохимика Ника Лейна, Митчелл должен быть не менее знаменит, чем Уотсон и Крик.

Закон поверхности тела также предписывает границы наших размеров. Как отметил почти сто лет назад в своем знаменитом эссе «О целесообразности размера» британский ученый и писатель Дж. Б. С. Холдейн, если увеличить рост человека до ста футов (30,5 метра, как у великанов Бробдингнега из «Путешествий Гулливера»), он будет весить 280 тонн. Это в 4600 раз тяжелее обычного человека, но кости его окажутся всего в 300 раз толще, а этого абсолютно недостаточно, чтобы поддерживать такой вес. Одним словом, мы того размера, какого есть, поскольку это единственный размер, какого мы можем быть.

Размер тела очень влияет на наши отношения с гравитацией. Вы не могли не замечать, что маленький жучок, упав со стола, приземлится безо всякого ущерба для здоровья и спокойно продолжит свой путь. Это потому, что малые размеры (строго говоря, соотношение поверхности к объему) позволяют ему почти не зависеть от гравитации. Но вот менее известный факт: то же самое (пусть и в другом масштабе) применимо к маленьким людям. Ребенок ростом вполовину меньше вас, упав и ударившись головой, испытает всего 1/32 силы удара взрослого человека. Это одна из причин, почему дети зачастую, к нашей радости, кажутся неуязвимыми[351].

Взрослым так не везет. Мало кто может пережить падение с высоты больше 25–30 футов (7–9 метров), хотя бывали и известные исключения; пожалуй, самое знаменитое из них – история британского авиатора времен Второй мировой по имени Николас Алкемейд.

На исходе зимы 1944 года, в ходе бомбардировки германской территории, сержант авиации Алкемейд, стрелок хвостовой установки ланкастерского бомбардировщика, оказался в самом буквальном смысле в стесненном положении, когда его самолет был подстрелен вражескими зенитками и загорелся. Хвостовые стрелки на «ланкастерах» не могли носить парашюты – в хвостовой части для них не было места, – и к тому времени как Алкемейд выбрался из своей орудийной башни и дотянулся до парашюта, тот уже был охвачен пламенем и бесполезен. Он решил, что все равно лучше выскочить из самолета, чем погибнуть в огне, поэтому открыл дверцу и вывалился в ночное небо.

Он был в трех милях (5 км) над землей и падал со скоростью 120 миль (193 км) в час. «Было очень тихо, – вспоминал Алкемейд годы спустя. – Только шумели самолетные двигатели вдали, и я совсем не ощущал, что падаю. Словно меня подвесили в воздухе». К его большому удивлению, он чувствовал себя мирно и спокойно. Конечно, ему было жаль умирать, но он принял это философски – в конце концов, с военными летчиками такое порой случалось. Ощущения были столь нереальными и расплывчатыми, что Алкемейд впоследствии не был уверен, потерял ли он сознание, но его определенно вернуло к реальности столкновение с ветвями высоких сосен и последующее приземление в сугроб в сидячем положении. В процессе он каким-то образом потерял сапоги, разбил колено и получил несколько ссадин, но во всем остальном остался целехонек.

Но экстремальные приключения Алкемейда даже на этом не закончились. После войны он устроился на химический завод в городе Лафборо, регион Мидлендс. Однажды, когда он работал с хлором, у него развязалась маска, мгновенно подвергнув его воздействию смертельной концентрации газа. Он пролежал на полу без сознания пятнадцать минут, прежде чем другие рабочие не нашли его и не оттащили в безопасное место. Алкемейд чудесным образом выжил. Через какое-то время он монтировал трубу; ее прорвало, и он оказался с головы до ног облит серной кислотой. Получил тяжелые ожоги, но опять выжил. Восстановившись после этой неприятности, он вернулся на работу, и вскоре на него с высоты свалился почти трехметровый металлический шест, едва не убив, – но все-таки ему опять удалось выжить. На этот раз, правда, он решил больше не испытывать судьбу. Устроившись на более безопасную работу, продавать мебель, он прожил остаток жизни без несчастных случаев и мирно скончался на собственной постели в возрасте 65 лет, в 1987 году.

Нет, я не говорю, что, упав с неба, стоит рассчитывать на выживание, но это случается чаще, чем вы могли бы предположить. В 1972 году стюардесса по имени Весна Вулович пережила падение с 33 000 футов (10 км), когда самолет «Югославских авиалиний» DC-9, на котором она летела, развалился прямо в небе над Чехословакией. А в 2007 году уроженец Эквадора, мойщик окон на Манхэттене по имени Алсидес Морено, упал с высоты 472 футов (144 м), когда под ним развалилась люлька. Его брат, работавший рядом, мгновенно погиб при столкновении с землей, но Алсидес чудесным образом выжил. Короче говоря, человеческое тело порой оказывается на удивление прочным.

Кажется, нет такого вызова человеческой выносливости, который не был бы принят. Возьмем случай с Эрикой Нордби, маленькой девочкой из Эдмонтона в канадской провинции Альберта. Она проснулась однажды ночью в разгаре зимы и вышла из дома через неплотно прикрытую дверь. Из одежды на ней были только подгузник и легкая кофточка. Нашли ее несколько часов спустя, и к этому времени сердце малышки не билось уже два часа, но в местной больнице ее осторожно отогрели и чудесным образом вернули к жизни. Она полностью поправилась, и ее, что неудивительно, прозвали Чудо-ребенком. Интересно, что всего пару недель спустя двухлетний мальчик на ферме в Висконсине проделал практически то же самое – и также был благополучно возвращен к жизни, после чего полностью восстановился. Если можно так выразиться, смерть – это последнее, чего хочется нашему телу.

Дети гораздо легче переносят сильный холод, чем сильную жару. Их потовые железы развиты не до конца, и они не могут потеть с такой легкостью, как взрослые. Во многом именно поэтому они быстро погибают, брошенные в запертых машинах в теплую погоду. При температуре за окном плюс 30 температура в машине может достигнуть 54 °C, и ни один ребенок этого долго не выдержит. Между 1998-м и августом 2018 года почти восемьсот детей в Соединенных Штатах умерло от перегрева в запертых машинах. Половине из них не было и двух лет. Что удивительно – и, я бы сказал, возмутительно, – при этом законы, запрещающие оставлять в машинах животных, приняты в двадцати девяти штатах США, но только в двадцати одном есть такие законы, касающиеся детей.

Из-за нашей хрупкости нам недоступна большая часть нашей собственной планеты. Земля может показаться в общем и целом благодатным и безобидным местом, но на значительной ее части слишком холодно, или жарко, или сухо, или высоко, чтобы там селиться. Даже с помощью одежды, убежищ и бесконечной изобретательности людям удается жить лишь на двенадцати процентах суши, или, если вместе с океанами, на четырех процентах общей поверхности Земли. Задумайтесь: 96 процентов планеты – не для нас. Это отрезвляет.

Тонкость атмосферного слоя определяет максимальную высоту, на которой мы можем жить. Самые высоко расположенные постоянные поселения в мире находятся в Андах, на севере Чили, на горе Ауканкильча, где на высоте 5340 метров (17 500 футов) живут шахтеры, но эта высота, судя по всему, находится абсолютно на границе человеческой выносливости. Сами шахтеры предпочитают каждый день карабкаться еще 460 метров (1500 футов) до места работы, чем спать на высоте 5800 метров (19 000 футов)[352]. Для сравнения: высота горы Эверест – 8850 метров (29 000 футов).

На очень большой высоте любое физическое действие становится сложным и изнурительным. Примерно 40 процентов людей на высоте около 4000 метров начинают страдать от горной болезни, и невозможно предсказать, кто падет ее жертвой, потому что это не зависит от физической формы человека. На большой высоте тяжело всем. Фрэнсис Эшкрофт в книге «На грани возможного» рассказывает, как Тенцинг Норгей и Раймон Ламбер во время подъема по Южному седлу горы Эверест в 1952 году за пять с половиной часов продвинулись всего на две сотни метров.

На уровне моря красные кровяные тельца составляют около 40 процентов объема вашей крови, но при акклиматизации к высоте их число может вырасти примерно вполовину – впрочем, за это приходится платить. Увеличение числа эритроцитов делает кровь более густой и вялотекущей, отчего сердцу приходится сильнее напрягаться – этого не избегают и те, кто всю жизнь прожил на большой высоте. Жители высокогорных городов, таких как боливийский Ла-Пас (3500 метров, или 11 500 футов над уровнем моря), иногда страдают от болезни Монхе (высотной гипоксии), от которой синеют губы и опухают пальцы рук из-за плохой циркуляции вечно густой крови. Проблема исчезает, когда больные переезжают на меньшую высоту. Поэтому многие люди, страдающие этим недугом, вынуждены жить в изгнании на равнинах, вдали от друзей и родных.

В целях экономии давление в салоне самолета обычно удерживается на уровне, эквивалентном высоте 1500–2400 метров (4900–7900 футов), и именно поэтому алкоголь в полете куда раньше ударяет в голову. А уши при приземлении закладывает из-за того, что давление по мере снижения меняется. Если у авиалайнера, который следует на обычной высоте полета в 35 000 футов (10 км), салон внезапно разгерметизируется, то пассажиры и экипаж в течение 8–10 секунд придут в состояние полного замешательства и некомпетентности. Эшкрофт упоминает о случае с пилотом, который потерял сознание из-за того, что замешкался, решив надеть сначала очки, а потом уже кислородную маску. К счастью, второй пилот был в сознании и принял управление самолетом на себя.

Один из самых печально известных примеров нехватки кислорода, или, как ее официально называют, гипоксии, произошел в октябре 1999 года, когда американский профессиональный гольфист Пейн Стюарт вместе с тремя деловыми партнерами и двумя пилотами летел на личном самолете «Лирджет» из Орландо в Даллас. Во время полета самолет разгерметизировался, и все на борту потеряли сознание. Последний раз самолет выходил на связь в 9:27 утра, когда пилот сообщил диспетчеру, что поднимется на высоту 39 000 футов (11,9 км). Шесть минут спустя, когда диспетчер снова связался с самолетом, ему уже никто не ответил. Вместо того чтобы повернуть к Техасу, самолет продолжил на автопилоте двигаться на северо-запад, пролетая над центральными штатами. В конце концов топливо закончилось, и он рухнул посреди поля в Южной Дакоте. Все шестеро погибли.

Пугающе огромная часть наших сегодняшних знаний о возможностях человека к выживанию получена в ходе экспериментов, которые проводились над военнопленными, заключенными концлагерей и гражданскими лицами в годы Второй мировой войны. В нацистской Германии здоровые пленные подвергались ампутациям, экспериментальным пересадкам конечностей и костных тканей в поиске способов лечения пострадавших во время войны немцев. Русских военнопленных погружали в ледяную воду, чтобы определить, сколько продержатся немецкие пилоты, если их собьют над морем. Других держали обнаженными на морозе по четырнадцать часов – в тех же целях[353].

Некоторые эксперименты как будто проводились исключительно из жестокого любопытства. В одном из них в глазные яблоки испытуемому ввели краску, чтобы определить, можно ли навсегда изменить цвет глаз. Многие другие жертвы подвергались воздействию разнообразных ядов и нервно-паралитических газов или были инфицированы малярией, желтой лихорадкой, тифом и оспой. «Вопреки послевоенным оправданиям, – писали Джордж Дж. Аннас и Майкл А. Гродин в книге «Нацистские врачи и Нюрнбергский кодекс» (Nazi Doctors and the Nuremberg Code), – врачей никогда не заставляли проводить эти эксперименты. Они делали их по своей воле»[354].

Какими бы чудовищными ни были германские эксперименты, то, что творилось в Японии, переплюнуло их – если не жестокостью, то масштабностью. Под руководством врача по имени Сиро Исии японцы построили огромный комплекс из более чем полутора сотен зданий, раскинувшийся на шести квадратных километрах в маньчжурском городе Харбине. Объявленной целью комплекса стало исследование границ физиологических возможностей человека – всеми возможными способами. Учреждение назвали Отрядом 731.

В ходе стандартного эксперимента китайских пленных привязывали к столбам на разном расстоянии от шрапнельной бомбы. Бомба взрывалась, а ученые затем ходили между пленными и аккуратно документировали вид и глубину ранений, а также время, за которое умирали несчастные[355]. В других пленных с той же целью выпускали струю огня из огнемета либо морили голодом, морозили или травили. Некоторых, по непостижимым причинам, расчленяли, пока они были в сознании. Большую часть жертв составляли захваченные в плен китайские солдаты, но Отряд 731 также экспериментировал со специально отобранными пленными из союзных войск – чтобы убедиться, что токсины и нервно-паралитические вещества действуют на европейцев так же, как на азиатов. Когда для экспериментов отряду нужны были беременные женщины или маленькие дети, их просто случайным образом хватали на улицах Харбина. Никто не знает, сколько людей погибло в Отряде 731, но, по подсчетам одного исследования, число доходит до 250 тысяч[356].

В результате всех этих экспериментов Япония и Германия к моменту завершения войны оказались впереди планеты всей в понимании вопросов микробиологии, питания, обморожения, ран, нанесенных различными орудиями, и в первую очередь эффекта нервно-паралитических газов, токсинов и инфекционных заболеваний. Хотя многие немцы были арестованы и попали под трибунал за военные преступления, японцы практически все избежали наказания. Большей их части была гарантирована неприкосновенность в обмен на информацию, которой они поделились со взявшими их в плен американцами. Сиро Исии, врача, основавшего Отряд 731 и руководившего им, основательно допросили, после чего ему разрешили вернуться к гражданской жизни.

Существование Отряда 731 было тайной, тщательно охраняемой как японскими, так и американскими властями, и она так и осталась бы неизвестной миру, если бы студент из токийского Университета Кэйо не наткнулся на коробку с изобличающими документами в букинистическом магазине и не привлек к ее содержимому внимание широкой общественности[357]. Но к тому времени Сиро Исии уже невозможно было призвать к ответу – он мирно умер во сне в 1959 году, в возрасте 67 лет, после почти пятнадцати лет безмятежной послевоенной жизни.