Прими мой дух, Господь, – и кости эти

Пускай в земле улягутся британской!

I

Самым мощным впечатлением, которое вы унесете с собою из морга, будет осознание того, что человеческое тело – вовсе не чудесный образчик точного машиностроения. Это кусок мяса. Оно совсем не похоже на пластиковые учебные муляжи, выставленные на полках по всему периметру университетской секционной – яркие и блестящие, будто детские игрушки. Настоящее человеческое тело в морге совсем не похоже на игрушку. Нет, это просто комок тусклой плоти, сухожилий и бесцветных, безжизненных органов.

Немного неуютно думать о том, что обычно мы видим сырое мясо лишь тогда, когда собираемся приготовить и есть какое-нибудь животное. Плоть человеческой руки, если ее очистить от внешней оболочки, удивительно похожа на курицу или индейку. Только увидев, что оканчивается она пальцами и ногтями, вы поймете, что она человеческая. И вот как раз в этот самый момент вам покажется, что вас сейчас стошнит.

– Вот, пощупай, – говорит мне доктор Бен Олливер. Мы в секционном зале Медицинской школы Ноттингемского университета, и он указывает мне на обрезанный конец какой-то трубки в верхней части мужского торса. Обрезали ее явно для демонстрационных целей. По совету Бена засовываю туда палец (на мне, конечно, перчатки) и щупаю. Она твердая, как сырая макаронина – как пустая трубочка из теста. Я понятия не имею, что это такое.

– Аорта, – объясняет Бен, и в голосе его как будто звучит гордость.

– Так это, выходит, сердце? – искренне изумляюсь я, указывая на бесформенный сгусток плоти по соседству.

Бен кивает.

– А вот печень, поджелудочная, почки, селезенка, – называет он, указывая по очереди на разные органы в брюшной полости и иногда отодвигая тот или другой, чтобы я посмотрел, что скрывается за или под ним. Они вовсе не плотные и жесткие, как пластиковые учебные муляжи, и легко перекатываются туда-сюда. Смутно напоминают воздушные шарики, наполненные водой. Помимо них, там еще куча всего – переплетение кровеносных сосудов, нервов и связок, великое множество кишок, и все это вроде как свалено в кучу, словно несчастному безымянному бывшему человеку пришлось паковать самого себя в спешке. Немыслимо, чтобы подобное беспорядочно слепленное содержимое когда-то могло выполнять задачи, позволявшие абсолютно инертному телу, лежащему перед нами, сидеть, думать, смеяться и жить.

«Смерть ни с чем не перепутаешь, – говорит мне Бен. – Живые люди выглядят живыми – и даже более живыми внутри, чем на поверхности. При операции, когда их разрезаешь, органы у них пульсируют и блестят. Они, бесспорно, живые. Но со смертью все это кончается».

Бен – мой старый друг, а еще – выдающийся ученый и хирург. Он работает клиническим адъюнкт-профессором травматологии в Ноттингемском университете и травматологом-консультантом при местном Королевском медицинском центре. В человеческом теле нет ни одной мелочи, которая бы его не завораживала. Прямо сейчас мы, можно сказать, мчимся галопом, потому что он пытается рассказать мне об анатомии все, что ему интересно, – а интересно ему абсолютно все.

«Ты только подумай, сколько задач выполняют кисть и запястье», – говорит он. Легонько тянет за обнаженное сухожилие в предплечье трупа, рядом с локтем, и, к моему удивлению, мизинец трупа шевелится. Видя, как меня подбросило, Бен улыбается и объясняет, что тесное пространство кисти столь сложно организовано, что значительный процент ее действий приходится инициировать удаленно, словно дергая за ниточки марионетки: «Сожми пальцы в кулак, и почувствуешь, как напряглось предплечье. Это потому, что большую часть работы выполняют мышцы руки».

Пальцами в голубой медицинской перчатке Бен бережно поворачивает запястье трупа, будто исследуя его. «Запястье – это просто произведение искусства, – продолжает он. – Через него должно проходить всё: мышцы, нервы, кровеносные сосуды – всё, и в то же время ему нужно быть абсолютно подвижным. Представь все то, что приходится делать запястью: открывать банки с вареньем, махать на прощание, поворачивать ключ в замке, менять лампочки. Это настоящий шедевр механики».

Специальность Бена – ортопедия, и потому он любит кости, сухожилия и хрящи – живую инфраструктуру тела – так, как другие любят дорогие машины или изысканные вина.

«Видишь вот это? – спрашивает он, постукивая по маленькой гладкой белоснежной шишечке у основания большого пальца, которую я принимаю за обнаженный кусочек кости. – Нет, это хрящ, – поправляет Бен. – Хрящевая ткань – тоже замечательная штука. Она во много раз глаже стекла: коэффициент трения у нее в пять раз меньше, чем у льда. Представь, каково было бы играть в хоккей на такой гладкой поверхности, что игроки скользят по ней в шестнадцать раз быстрее. Вот такой он, хрящ. Но, в отличие ото льда, он не хрупкий. И не трескается под давлением, как лед. И растет внутри тебя. Он – живая плоть. Ничего равного ему не может предложить ни наука, ни техника. Большая часть высочайших технологий, какие только существуют на Земле, содержится прямо тут, в нас. И почти все воспринимают это как нечто само собой разумеющееся».

Прежде чем двинуться дальше, Бен еще мгновение вглядывается в запястье. «Кстати, ни в коем случае не стоит пытаться покончить с собой, перерезая тут вены, – замечает он. – Вся начинка запястья завернута в защитную оболочку, которая называется фасцией; она очень затрудняет доступ к артериям. У большинства людей, перерезающих себе запястья, умереть не получается – что, несомненно, радует. – На минуту Бен погружается в размышления. – Убить себя, спрыгнув с высоты, тоже очень трудно, – добавляет он. – Ноги превращаются в зону деформации. Можно сделать из себя лепешку, но умереть, скорее всего, не удастся. На самом деле убить себя непросто. Мы созданы выживать». Слегка парадоксальное заявление в огромной комнате, полной мертвецов, но его посыл мне понятен.

Чаще всего в секционном зале Ноттингемского университета полно студентов-медиков, но мой визит к Бену Олливеру пришелся на летние каникулы. Время от времени к нам присоединяются еще два человека – Шивон Лакна, которая читает в университете курс анатомии, и Маргарет «Марджи» Праттен, заведующая отделением обучения анатомии и адъюнкт-профессор на кафедре анатомии.

Секционный зал – просторное, хорошо освещенное помещение, стерильно чистое и слегка промозглое, вмещающее с дюжину рабочих мест. В воздухе висит запах бальзамирующих растворов, навевая мысли о мази Вишневского. «Мы недавно изменили состав, – объясняет Шивон. – Сохраняет лучше, но пахнет немного сильнее. Бальзамическая жидкость в основном состоит из формальдегида и спирта».

Большую часть тел разрезают на части – формально это называется препарированием, – чтобы студенты могли сосредоточиться на определенном участке, скажем на ноге, плече или шее. По словам Марджи, через морг проходит примерно с полсотни тел в год. Я спрашиваю ее, трудно ли найти добровольцев. «Нет, совсем наоборот, – отвечает она. – Мы получаем больше тел, чем можем принять. От некоторых приходится отказываться – если у человека была болезнь Крейцфельдта – Якоба, например (потому что остается опасность заражения), или ожирение». (С очень крупными телами физически сложно справляться.)

В Ноттингеме есть негласный принцип – забирать только треть тела, добавляет Марджи. И эти части используются годами. «Остальное возвращаем родным, чтобы они могли устроить похороны». Целые тела обычно хранятся не более трех лет, а потом их кремируют. Работники морга и студенты-медики часто присутствуют при кремации. Марджи старается приходить всегда.

Казалось бы, немного странно заявлять такое, когда речь идет о теле, которое аккуратно четвертуют, а потом раздают студентам, чтобы те резали и тыкали его дальше, но в Ноттингеме очень щепетильно следят за тем, чтобы к телам относились с уважением. Не во всех учреждениях порядки столь строги. Вскоре после моего визита в Ноттингем в Америке разразился небольшой скандал из-за того, что преподаватель и несколько аспирантов Коннектикутского университета сделали селфи с двумя отрезанными головами в секционном зале в Нью-Хейвене[304]. В Британии фотографировать в морге запрещено законом. В Ноттингеме даже телефон с собой брать нельзя.

«Это были живые люди – с надеждами, мечтами, семьями и всем остальным, что делает нас людьми, – и они пожертвовали свои тела, чтобы помочь другим; это невероятно благородный поступок, и мы очень-очень стараемся никогда не упускать этого из виду», – сказала мне Марджи.

Медицине потребовался на удивление долгий срок, чтобы активно заинтересоваться, чем же мы заполнены и как все это работает. Вплоть до эпохи Возрождения вскрытие человека было запрещено повсеместно, и даже когда к концепции стали относиться терпимей, мало кому хватало на это духу. Немногие бесстрашные смельчаки – наиболее известен среди них Леонардо да Винчи – все же резали людей во имя науки, но даже Леонардо признавался в своих заметках, что разлагающееся тело выглядит довольно-таки отвратительно.

Раздобыть образцы почти всегда было трудно. Когда великому анатому Андреасу Везалию в юности потребовались человеческие останки для изучения, он стащил тело казненного убийцы с виселицы в предместье своего родного города Лёвена (на французский манер – Лувена) – это во Фландрии, к востоку от Брюсселя. Англичанин Уильям Гарвей столь отчаянно нуждался в материале, что препарировал собственных отца и сестру[305]. Не менее диковинный случай связан с именем итальянского анатома Габриэля Фаллопия (в честь которого названы фаллопиевы трубы): как-то ему передали еще живого преступника с наказом умертвить его таким способом, каковой будет наиболее сообразен целям исследования. Фаллопий и преступник, видимо, посовещавшись, сошлись на сравнительно гуманной передозировке опиатами[306].

В Британии преступников, повешенных за убийство, раздавали местным медицинским школам для препарирования, но спрос всегда превышал число имеющихся трупов. Такая ситуация привела к вспышке незаконной торговли телами, похищенными с церковных кладбищ. Многие люди терзались жестоким страхом того, что их тела выкопают и надругаются над ними.

Хорошо известен случай знаменитого «великана» Чарльза Бирна (1761–1783). Бирн, имевший рост в 7 футов 7 дюймов (231 см), был самым высоким человеком в Европе. Его скелет горячо желал получить анатом и коллекционер Джон Хантер. Страшась мысли о вскрытии, Бирн организовал все так, чтобы после смерти его гроб вывезли в море и сбросили на глубине, но Хантеру удалось подкупить капитана корабля, с которым Бирн договорился, и вместо этого тело Бирна доставили в дом Хантера в лондонском районе Эрлс-Корт, где и препарировали буквально еще теплым. Многие десятилетия длинные кости Бирна висели в витрине Хантерианского музея при Королевской коллегии хирургов в Лондоне. Однако в 2018 году музей закрыли на трехлетнюю реконструкцию, и говорят, что последняя воля Бирна будет исполнена и его наконец похоронят в море.

С увеличением числа медицинских школ проблема снабжения неуклонно усугублялась. В 1831 году в Лондоне было девятьсот студентов-медиков, но на всех – лишь одиннадцать тел казненных преступников. В следующем году парламент издал Анатомический акт, которым ужесточил кару за осквернение могил, но также разрешил анатомическим театрам забирать себе всех, кто умер без гроша в работном доме, что не на шутку расстроило немало бедняков, но значительно улучшило ситуацию со снабжением.

Развитие дисциплины научного препарирования совпало с улучшением уровня медицинских и анатомических учебников. Наиболее влиятельной работой по анатомии в тот период – и даже позднее – было «Руководство по анатомии» (The Manual of Anatomy Descriptive and Surgical), впервые опубликованное в 1858 году в Лондоне и известное с тех самых пор как «Анатомия Грея» по имени его автора, Генри Грея.

Юный Генри Грей, восходящая звезда препарирования в больнице Святого Георгия на Гайд-Парк-Корнер в Лондоне (здание все еще стоит, но теперь его занимает роскошный отель), задался целью составить самый полный и современный учебник анатомии. В 1855 году, когда Грей начал работать над книгой, ему шел всего третий десяток. Иллюстрации он заказал студенту медкурсов при больнице Св. Георгия по имени Генри Вандайк Картер, пообещав за пятнадцать месяцев выплатить тому полторы сотни фунтов стерлингов.

Картер был болезненно застенчив, но очень одарен. Все иллюстрации требовалось сделать зеркально, чтобы они вышли верной стороной в печати, – задача, должно быть, почти невообразимо сложная[307]. Картер выполнил не только все 363 рисунка, но и почти все препарирование и другие подготовительные работы. Хотя других книг по анатомии существовало множество, но учебник Грея, по словам одного биографа, «затмевал все остальные, отчасти из-за скрупулезного внимания к деталям, отчасти из-за акцента на хирургической анатомии, но более всего, пожалуй, из-за великолепного качества иллюстраций».

Безропотность Картера привела к тому, что Грей водил его за нос, раз за разом предъявляя новые требования и откладывая платежи. Заплатил ли Грей Картеру в итоге полную сумму – или вообще хоть что-то, – неизвестно. Гонорарами он с ним уж точно не делился. Как соавтор Грей был изумительно мелочен. Он наказал печатникам уменьшить размер имени Картера на титульном листе и убрать упоминание его медицинской квалификации, чтобы казалось, что он всего лишь наемный иллюстратор. На корешке напечатали только имя Грея, и потому книга стала известна под названием «Анатомия Грея», а не «Грея и Картера», как должна была бы по праву.

Книга сразу же прославилась, но Грею не суждено было насладиться успехом. В 1861 году, через каких-то три года после публикации, он умер от оспы. Ему было всего тридцать четыре. Картеру повезло чуть больше. В том году, когда вышла книга, он уехал в Индию, где стал профессором анатомии и физиологии (а позже и директором) Медицинского колледжа Гранта. Тридцать лет проведя в Индии, он вышел в отставку, вернулся в Англию, поселился в прибрежном городке Скарборо в Северном Йоркшире и скончался от туберкулеза в 1897 году – за две недели до своего шестьдесят шестого дня рождения.

II

Мы немало требуем от собственной конструкции. Скелет должен быть жестким и вместе с тем пластичным. Мы должны твердо стоять на ногах, но также уметь и согнуться, и скрючиться. Как говорит Бен Олливер, «мы одновременно гибкие и жесткие». Колени должны фиксироваться, когда мы стоим, но моментально размыкаться и сгибаться вплоть до 140 градусов, позволяя нам двигаться, садиться, вставать на колени – и все это с определенной ловкостью и изяществом, день за днем, десятки лет. Вспомните, как резко и неестественно двигаются почти все роботы, каких вам доводилось видеть, – как медлительно они ходят, как легко опрокидываются на ступеньках или неровной земле, как безнадежно они запутались бы, пытаясь угнаться за любым трехлетним малышом на детской площадке, – и вы поймете, насколько продвинутые мы существа.

Обычно говорят, что у нас 206 костей, но конкретное число может слегка варьироваться от человека к человеку. Примерно у каждого восьмого есть лишняя, тринадцатая пара ребер, а у людей с синдромом Дауна часто одной недостает. Так что для многих 206 – это приблизительное число, и в него не включены (чаще всего) крохотные сесамовидные кости, которые рассыпаны по сухожилиям – прежде всего в руках и ногах. («Сесамовидные» – иными словами, «похожие на кунжутное семечко»; по большей части это подходящее описание, но есть исключения. Коленная чашечка, или надколенник, – это тоже сесамовидная кость, хотя кунжут она едва ли напоминает.)

Распределены кости ни в коем случае не равномерно. В одних только ступнях их пятьдесят две – вдвое больше, чем в позвоночнике. В ладонях и ступнях вместе – больше половины общего числа костей. Кое-где их много, и необязательно потому, что они там так уж невероятно нужны, а просто потому, что там их расположила эволюция.

Кости делают гораздо больше, чем просто не дают нам упасть. Помимо поддержки, они защищают внутренности, вырабатывают кровяные тельца, хранят химические вещества, передают звук (в среднем ухе) и даже, возможно, укрепляют память и поддерживают боевой дух с помощью недавно открытого гормона остеокальцина. До начала 2000-х годов никто вообще не знал, что кости вырабатывают гормоны, но потом генетик из Медицинского центра Колумбийского университета Жерар Карсанти обнаружил, что остеокальцин, который синтезируется в костях, – это не только гормон, но и активное вещество в огромном количестве важных регуляторных процессов по всему телу: от контроля уровня глюкозы до стимуляции мужской фертильности, от управления эмоциями до поддержания памяти в рабочем состоянии. Помимо прочего, эта находка, возможно, поможет объяснить загадку, с которой уже давно бьются ученые, – почему регулярная физическая активность предотвращает развитие болезни Альцгеймера: упражнения укрепляют кости, а чем сильнее кости, тем больше остеокальцина они вырабатывают[308].

Чаще всего кость примерно на 70 % состоит из неорганического материала и на 30 % – из органического. Самый фундаментальный элемент в составе костей – коллаген. Это наиболее часто встречающийся белок в организме (сорок процентов всех белков в вас – коллагены), и он крайне адаптивен. Из коллагена состоит белок глаза, но также и прозрачная роговица. В мышцах он образует волокна, которые ведут себя абсолютно как канаты – при натяжении они прочны, но при давлении сминаются. Это самое то для мышц, но для зубов не слишком подходит. Поэтому там, где требуется постоянная жесткость, коллаген часто объединяется с минералом под названием «гидроксиапатит», который стойко выдерживает сжатие и тем самым позволяет организму создавать надежные, прочные конструкции вроде костей и зубов.

Мы привыкли считать кости пассивными подпорками, но они тоже представляют собой живую ткань. Спорт и физическая активность помогают им расти совершенно так же, как и мышцам. «Кости подающей руки у профессионального теннисиста могут быть на 30 % толще, чем кости другой руки», – сказала мне Марджи Праттен, приводя в пример Рафаэля Надаля. Посмотрите на кость в микроскоп, и вы увидите сложный массив продуктивно трудящихся клеток, как и в любом другом живом существе. Из-за своего строения кости одновременно сильны и легки, причем в необычайной степени.

«Кость прочнее железобетона, – рассказывает Бен, – однако ее легкость позволяет нам быстро бегать». Все ваши кости, собранные вместе, весят не больше девяти килограммов, однако большая их часть способна выдержать давление вплоть до тонны. «А еще кость – это единственная ткань в теле, на которой не остается шрамов, – добавляет Бен. – Если ты сломаешь ногу, то после того, как она заживет, не сможешь сказать, где был перелом. В этом нет никакой практической пользы. Кажется, будто кости просто хотят быть идеальными». Что еще более удивительно, кость умеет регенерировать, заполняя пустоты. «Можно извлечь из ноги до тридцати сантиметров кости, а потом с помощью шины и кое-каких подпорок отрастить их заново, – говорит Бен. – Больше ничто в теле на это не способно». Короче говоря, кости – поразительно динамичная штука.

Скелет – конечно же, лишь одна из частей незаменимой инфраструктуры, которая придает нам вертикальное положение и подвижность. Кроме него, также требуется множество мышц и разумный ассортимент сухожилий, связок и хрящей. Думаю, можно с уверенностью сказать, что большинству не до конца ясно, что конкретно некоторые из них для нас делают или чем друг от друга отличаются. Так что вот вам краткий ликбез.

Сухожилия и связки – это виды соединительной ткани. Сухожилия соединяют мышцы с костью; связки соединяют кость с костью. Сухожилия тянутся; связки не так эластичны. Сухожилия, по сути, представляют собой продолжение мышц. Говоря «жилы», человек имеет в виду сухожилия. Если вам хочется поглядеть на сухожилие, это легко устроить. Положите руку ладонью вверх. Сожмите кулак, и на внутренней стороне запястья поднимется гребень. Это и есть сухожилие.

Сухожилия прочны, и чаще всего нужна немалая сила, чтобы их порвать, однако кровоток в них очень слабый, и потому на заживление уходит много времени. Но с ними, по крайней мере, лучше, чем с хрящами – в те кровь вообще не поступает, и, соответственно, они почти не умеют восстанавливаться.

Но по большей части ваше тело, каким бы изящным сложением вы ни обладали, состоит из мышц. Всего их у вас более шестисот. Мы обычно замечаем их существование лишь тогда, когда они болят, но мышцы, конечно же, безостановочно оказывают нам тысячи незаметных услуг: выпячивают губы, моргают веками, продвигают еду по пищеварительному тракту. Просто чтобы встать, требуется задействовать сотню мускулов[309]. Целая дюжина нужна лишь для того, чтобы водить взглядом по словам, которые вы сейчас читаете. Чтобы элементарно двинуть рукой – скажем, шевельнуть большим пальцем, – требуется аж до десяти мускулов. О многих из них мы даже не думаем как о мышцах – взять, к примеру, язык или сердце. Анатомы классифицируют их по выполняемым действиям. Мышцы-сгибатели смыкают суставы, разгибатели – размыкают; поднимающие поднимают, опускающие опускают; отводящие – отводят части тела назад, приводящие возвращают обратно; сфинктеры сокращаются.

В целом в мужчине разумно подтянутого телосложения примерно сорок процентов мышечной ткани, в женщине подобного же сложения – чуть меньше, и уже просто на поддержание этой мышечной массы у вас уходит до сорока процентов энергии в состоянии покоя и куда больше при физической активности. Поскольку мышцы столь энергоемки, мы очень быстро жертвуем мышечным тонусом, когда их не используем. Исследования НАСА показали, что космонавты – даже в коротких полетах, от пяти до одиннадцати дней, – теряют до двадцати процентов мышечной массы. (А еще у них снижается плотность костной ткани.)

Все это: мышцы, кости, сухожилия и т. д. – восхитительно слаженно работает в чуткой гармонии друг с другом, и нигде это не очевидно так, как в движении ладоней. В каждой кисти у вас по двадцать девять костей, семнадцать мускулов (плюс еще восемнадцать, которые расположены в предплечье, но отвечают за ладонь), две магистральные артерии, три важнейших нерва (один из них, локтевой, расположен в том самом месте, где стреляет, когда ударяешься локтем), плюс сорок пять других имеющих научные названия нервов и сто двадцать три поименованных связки, и все они должны точно и изящно координировать друг с другом каждое свое действие.

Сэр Чарльз Белл, великий шотландский хирург и анатом девятнадцатого века, считал кисть руки самым совершенным элементом в теле – даже более мудро устроенным, чем глаз. Свой знаковый научный труд он озаглавил «Рука: ее механика и жизненно важные способности как проявление замысла» (The Hand: Its Mechanism and Vital Endowments as Evincing Design), имея в виду, что кисть является доказательством божественного творения.

Без сомнения, кисть – вещь изумительная, но не все ее части одинаковы. Если вы сожмете пальцы в кулак, а потом попытаетесь распрямить их один за другим, то заметите, что первые два вполне себе послушно выскакивают наружу, а вот безымянный как будто бы вовсе отказывается выпрямляться. Его расположение на ладони привело к тому, что он не особенно сильно участвует в мелкой моторике, и потому к нему приставлено меньше специфической мускулатуры. Еще один удивительный факт: не у всех руки состоят из одного и того же набора элементов. Примерно у четырнадцати процентов человечества не хватает мышцы под названием palmaris longus, которая помогает поддерживать ладонь в напряженном состоянии. Среди спортсменов высшей квалификации, в дисциплине которых требуется сильная хватка, такие люди встречаются редко, но в остальном наличие этой мышцы абсолютно необязательно. На самом деле без ее сухожильных концов настолько можно обойтись, что хирурги часто используют их как материал для трансплантатов.

О противопоставленном большом пальце (под этим подразумевается, что он способен касаться остальных пальцев, что делает хватку крепче) часто говорят, будто это уникальный для человека признак. В действительности же пальцы устроены так у большинства приматов. Наши просто более гибки и мобильны. Что нас по-настоящему выделяет, так это три маленьких, но носящих грандиозные имена мышцы, которых нет у других животных, в том числе и у шимпанзе: extensor pollicis brevis, flexor pollicis longus и первая volar interosseous, или мышца Генле[310], [311]. В тандеме они позволяют нам крепко и аккуратно захватывать орудия и работать ими. Быть может, вы никогда о них не слышали, однако эти три маленькие мышцы лежат в самом основании человеческой цивилизации. Если их убрать, величайшим нашим коллективным достижением, пожалуй, будет умение разворошить муравейник палкой.

«Большой палец отличается от остальных не только длиной и толщиной, – сказал мне Олливер. – Он в буквальном смысле иначе организован. Этого почти никто не замечает, но большой палец расположен сбоку. Ноготь его отвернут от остальных. Вы нажимаете на компьютерные клавиши подушечками всех пальцев, кроме большого, – он лежит на клавиатуре боком. Вот в чем заключается его противопоставленность. В том, какой ловкий у нас захват. А еще большим пальцем удобно вращать – в сравнении с остальными он двигается по довольно широкой дуге».

Учитывая их важность, мы на удивление небрежно обошлись с именованием пальцев. Спросите большинство людей, сколько их у нас, и они скажут: десять. Потом спросите, который из них первый, и почти все вытянут указательный – таким образом игнорируя соседствующий с ним большой и вынося его в отдельную категорию. Тогда попросите их назвать следующий по порядку палец, и они назовут его средним – но он может быть средним, только если пальцев пять. По большому счету, даже не все английские словари понимают, восемь у нас пальцев или десять. Чаще всего определение пальца звучит так: «один из пяти конечных членов руки или один из четырех, за исключением большого». Из-за такой неопределенности даже врачи не нумеруют пальцы, потому что нет единого мнения о том, какой из них считать номером первым. Врачи используют обычные латинские технические термины для большинства элементов кисти, за исключением, как ни странно, пальцев, которые называют большим, указательным, средним, безымянным и мизинцем.

Немалая часть наших знаний о сравнительной прочности кисти и запястья происходит из ряда невероятных экспериментов, совершенных французским врачом Пьером Барбе в 1930-х годах[312]. Барбе, работавший хирургом в госпитале Святого Иосифа в Париже, совершенно помешался на физических сложностях и проблемах процесса распятия. Чтобы проверить, насколько прочно держится распятый человек, он прибивал настоящие человеческие трупы к деревянным крестам, используя различные типы гвоздей и разные области ладоней и запястий. Барбе обнаружил, что гвозди, вбиваемые в ладонь – как их традиционно изображают на картинах, – не могут выдержать вес тела. Ладонь в буквальном смысле разрывалась. Но если гвозди вбивать в запястья, тело остается на своем месте сколько требуется, таким образом доказывая, что запястья намного прочнее, чем ладони. Вот такими вот тропами крадется вперед человеческая наука.

Говоря о чертах, которые делают нас особенными, куда реже упоминают и превозносят другой наш непропорционально костистый форпост – ступни; однако на самом деле ступни – тоже изумительная штука. Им приходится выполнять три разные функции: амортизировать, поддерживать и толкать. С каждым шагом – а за всю жизнь вы сделаете их что-нибудь в районе двухсот миллионов – эти три действия повторяются в одном и том же порядке. Изогнутый свод ступни, напоминающий римскую арку, придает ей невероятную силу, но также и гибкость, делая шаг легким и упругим. Комбинация свода и упругости обеспечивает отдачу, которая помогает сделать походку ритмичной, пружинящей и оптимально ловкой по сравнению с более неуклюжими движениями других человекоподобных обезьян. Среднестатистический человек ходит со скоростью 103 см (примерно четыре фута три дюйма) в секунду – или 120 шагов в минуту, – хотя этот показатель, само собой, очень зависит от возраста, роста, спешки и множества других факторов[313].

Наши ступни предназначены для хватания, вот почему в них так много костей. Они не предназначены для поддержки тяжести и отчасти поэтому болят после долгого дня, проведенного на ногах. Как отмечает Джереми Тейлор в своей книге «Здоровье по Дарвину», страусы разрешили эту проблему, срастив кости ступней и лодыжек, но у страусов на то, чтобы приспособиться к прямохождению, было 250 миллионов лет – примерно в сорок раз больше, чем у нас[314].

В основе строения любого тела лежит компромисс между силой и подвижностью. Чем массивнее животное, тем крупнее должны быть его кости. Так что на кости слона приходится 13 процентов его массы, а вот крошечная землеройка может себе позволить отвести на скелет лишь 4 процента. Люди – где-то между, у них эта цифра составляет 8,5 процента. Будь попрочнее наш каркас, мы потеряли бы в юркости. За ловкость и умение бегать приходится платить: многие жалуются на боль в спине и коленях по достижении зрелого возраста (или даже раньше). По замечанию Питера Медавара, наше вертикальное положение так давит на позвоночник, что патологические изменения можно обнаружить «уже на восемнадцатом году жизни»[315].

Проблема, конечно, в том, что мы произошли от длинной вереницы существ, строение скелетов которых предполагало опору на четыре конечности. Преимущества и последствия этой критической перемены в нашей анатомии мы более подробно рассмотрим в следующей главе, но на данный момент достаточно держать в памяти, что, перестраиваясь под вертикальное положение, нам пришлось глобально перераспределить весовую нагрузку и это привело с собой немало болей, которых нам иначе испытывать бы не пришлось. Нигде в современном человеке этот неприятный факт не очевиден так, как в строении спины. Прямохождение увеличило нагрузку на хрящевые диски, которые поддерживают и амортизируют позвоночник, из-за чего они иногда смещаются или защемляются, – общественности этот недуг известен как межпозвоночная грыжа. Они есть у одного-трех процентов взрослых. Боли в спине – это самая распространенная хроническая жалоба у людей в возрасте; по приблизительным оценкам, 60 процентов взрослых отпрашивались с работы из-за болей в спине по крайней мере на неделю[316].

Суставы нижних конечностей тоже очень уязвимы. Каждый год в Соединенных Штатах хирурги проводят более 800 000 операций по замене суставов, главным образом бедренных и коленных, – в основном из-за износа хрящевой ткани[317]. Вообще-то удивительно, что хрящ выдерживает столько, сколько выдерживает, – особенно если учесть, что он не умеет заживляться и регенерировать. Вспомните, сколько пар обуви вы сменили за всю жизнь, и сразу же оцените износостойкость своих хрящей.

Поскольку хрящ не питается кровью, лучшее, что вы можете сделать для его здоровья, – это много двигаться, чтобы хрящ купался в собственной синовиальной жидкости. А худшее – набрать лишнего веса. Попробуйте весь день проходить с привязанной к поясу парой шаров для боулинга и посмотрите, не начнут ли они к ужину отзываться в бедрах и коленях. Что ж, по сути, именно это вы уже и делаете – каждый день напролет, – если у вас есть пара лишних стоунов. Неудивительно, что столь многим из нас приходится ложиться на корректирующие операции, когда годы наконец берут свое.

Для многих людей самой проблемной частью внутреннего строения становятся бедра. Они изнашиваются, потому что им приходится делать две несовместимые вещи: обеспечивать подвижность нижних конечностей и поддерживать вес тела. Это оказывает огромное фрикционное давление на хрящ как на головке бедренной кости, так и на тазобедренном суставе, в который она вставлена. И вот вместо того, чтобы плавно вращаться, они могут в какой-то момент начать болезненно тереться друг о друга, будто пестик в ступке. Почти до самого конца 1950-х годов медицина никак не могла справиться с этой бедой. Осложнения после операций на тазобедренном суставе бывали столь серьезны, что стандартной процедурой стало «сращение» бедра – оно унимало боль, но навсегда оставляло ногу негнущейся.

Облегчение после хирургического вмешательства всегда длилось недолго, поскольку любой синтетический материал, который пробовали врачи, быстро изнашивался, пока кости снова не начинали болезненно тереться друг о друга. В некоторых случаях пластмассы, использованные при замене сустава, скрипели при ходьбе так громко, что люди стеснялись выходить на улицу. Но тут один целеустремленный хирург-ортопед из Манчестера Джон Чарнли героически посвятил себя поиску материалов и изобретению методов, которые решили бы все эти проблемы. Если вкратце, он понял, что износ очень сильно уменьшается, если головку бедренной кости заменить на нержавеющую сталь, а сустав – вертлужную впадину, если использовать технический термин, – облицевать пластиком. За пределами ортопедических кругов (где Чарнли знаменит) о нем почти не говорят, но мало кто на свете принес облегчение большему числу страдальцев[318].

Начиная с верхней границы среднего возраста и далее наши кости теряют массу со скоростью примерно один процент в год, и, конечно, именно отсюда появилась печальная связь между словами «пожилые люди» и «переломы». Оправиться от перелома бедра пожилому человеку особенно сложно. Около 40 процентов людей старше семидесяти пяти лет, сломав бедро, уже не в состоянии заботиться о себе. Для многих это становится чем-то вроде последней капли. Десять процентов умирают в течение 30 дней, а почти 30 процентов – в течение года после перелома. Вспоминая любимую остроту британского хирурга и анатома сэра Эстли Купера, «мы появляемся в этом мире через таз, а покидаем через бедро».

К счастью, Купер преувеличивал. Три четверти мужчин и половина женщин в старости вовсе не ломают костей, а три четверти людей вообще проходят через всю жизнь, не испытав никаких серьезных проблем с коленями, так что не все так уж плохо[319]. И вообще, если учесть, сколько миллионов лет опасностей и лишений преодолели наши предки, чтобы мы смогли с удобством выпрямиться в полный рост (о чем мы поговорим далее), нам на самом-то деле почти не на что жаловаться.