События этой страшной зимы в деталях описаны русскими летописцами, ибо события эти навсегда разделили историю России – на до– и послемонгольскую.
Первый удар монгольского войска был нанесён по Рязани – соседу и младшему партнёру и союзнику Владимиро-Суздальского княжества.
Из Новгородской Первой летописи старшего извода
В то лето пришли иноплеменники, глаголемые татары, на землю Рязанскую, бесчисленное множество, словно саранча. И сперва, придя, встали у Нузлы, и взяли её, и остановились станом тут. И оттуда послали послов своих, жену чародеицу и двух мужей с нею, к князьям рязанским, прося у них десятины во всём: и в людях, и в князьях, и в конях[161], и во всём десятую [часть]. Князья же рязанские, Юрий, Ингварев брат[162], Олег, Роман Ингваревич, и муромские, и пронские, не пустили их к градам, выехали против них на Воронеж. И сказали им князья:
– Когда нас всех не будет, тогда всё то ваше будет!
И оттуда пустили их к Юрию во Владимир…
(22. С. 74–75, 286)
Гордый ответ рязанских князей означал неизбежную войну.
Где находилась упомянутая летописцем Нузла, или Онуза, мы, к сожалению, не знаем: историки и археологи располагают этот предполагаемый южный форпост Рязанского княжества либо где-то в бассейне Верхнего Дона, между реками Лесной и Польной Воронеж или чуть восточнее, в водоразделе Польного Воронежа и реки Челновой, либо на реке Цна (всё это в пределах нынешней Тамбовской области), либо ещё восточнее, на реке Суре или её притоке Узе (в нынешней Пензенской области). Именно этим путём Батый, по-видимому, и шёл на Русь. Во всяком случае, так считали в XVII веке. Описывая пути набегов татар на Русь в прошлые времена, некий дьяк, автор выписи в Разряде о построении новых городов (1681 год), писал вполне определённо:
…И в те времена ординские цари… с татары приходили в Росийские места войною сакмами (дорогами. – А. К.)… По 2-й (сакме. – А. К.) перешод реку Волгу, а Дону реки не дошод, промеж рек Хопра и Суры, чрез реки Лесной и Польной Воронежи, на Ря[ж]ские, и на Рязанские, и на Шацкие места… и Батый в войну на Русь шол.
(Цит. по: 80. С. 181)
По прямому свидетельству Новгородской летописи, рязанские князья пропустили татарских послов (тех же «жену чародеицу» с сопровождающими её мужами?) к Юрию Всеволодовичу во Владимир. Юрию надо было на что-то решаться. Пока что он, по-видимому, лишь одарил послов, отдавая должное обычному дипломатическому этикету, и отослал их обратно «в Татары, к Воронежу» (40. С. 126). Впрочем, текст здесь сбивчив, и не исключена какая-то путаница.
Но главное было не в этом. Князьям надо было решать, как действовать дальше – вместе или порознь.
Понимая, что собственными силами защитить свою землю не удастся, рязанские князья обратились к Юрию за помощью – так же, как это было, например, в 1219 году, когда Юрий с братом Ярославом помог Ингварю Игоревичу отбить нападение половцев. Между Владимиром и Рязанью, несомненно, существовали договорённости на этот счёт, взаимные обязательства. Но теперь ситуация была иной. Смертельная угроза нависла над всеми русскими князьями и над всеми княжествами, и Юрий помогать своим рязанским союзникам не решился.
Из Новгородской Первой летописи старшего извода
…Послали же рязанские князья к Юрию Владимирскому, прося помощи или чтобы сам пошёл. Юрий же сам не пошёл, не послушал мольбы рязанских князей, но сам хотел, отдельно биться. Но уже гневу Божию нельзя было противиться. Как сказано было в древности Иисусу Навину Богом; когда вёл их в землю обетованную, тогда сказал:
«Я пошлю сначала на них недомыслие, и грозу, и страх, и трепет».
Так же и у нас отнял Господь сначала силу, а недомыслие, и грозу, и страх, и трепет вложил в нас за грехи наши.
Новгородский летописец враждебно настроен к Юрию и прямо осуждает его. А вслед за ним осуждают Юрия и большинство современных историков. Но истинных мотивов поведения великого князя мы не знаем. Что двигало им? Простая ли нерешительность? Или же присутствие сильных монгольских отрядов у границ его собственного княжества, которое он должен был защищать в первую очередь? По прямому свидетельству летописи, одновременно с рязанским посольством князь принимал и послов от татар, которые, вполне возможно, предлагали ему мир – разумеется, лишь на словах, выигрывая время и выводя из игры сильнейшего из своих противников (вспомним слова летописца о «лживом мире», предложенным «сими безбожными»). Юрий же по-прежнему мог выжидать, не зная, как обернётся дело, и надеясь, что ему удастся отвести удар от собственного княжества.
«Недомыслие, и гроза, и страх, и трепет» овладели в эти месяцы отнюдь не одним Юрием Всеволодовичем, но и другими русскими князьями. Соединиться для того, чтобы вместе оказать сопротивление захватчикам, они не смогли, и каждый предпочёл бороться в одиночку. А это было равнозначно погибели.
Юрий всё-таки окажет помощь Рязани – но слишком поздно, когда падёт сама Рязань, большинство рязанских князей погибнут, и татарские орды двинутся от Рязани на его собственные владения.
21 декабря 1237 года, после пятидневной осады, Рязань была взята и сожжена[163].
Из Софийской Первой летописи старшего извода
…Иноплеменники обступили град Рязань 16 декабря и острогом оградили; князь же рязанский затворился в городе с людьми.
Татары же взяли град Рязань того же месяца в 21-й день и пожгли весь, и князя их Юрия убили, и княгиню его, а иных же схватили: мужей, и жён, и детей, и чернецов, и черниц, и священников – одних рассекали мечами, а других стрелами расстреливали и в огонь бросали; иных схваченных связывали. И поругание [сотворили] черницам, и попадьям, и добрым жёнам, и девицам пред матерями и сёстрами. А епископа уберёг Бог: уехал прочь из города в то время, когда рать осадила город. Много же святых церквей огню предали, а монастыри же и сёла сожгли, и добра много отовсюду взяли, и потом пошли на Коломну…
(30. Стб. 289)
Монголо-татарское нашествие на Русь
Чудовищная жестокость – отличительная черта монгольских войн. Монголы с самого начала стремились к тому, чтобы парализовать всякую волю к сопротивлению у своих врагов, внушить им животный страх – и потому не останавливались ни перед чем. Так, при взятии вражеских городов действовало жёсткое правило, откровенно сформулированное китайским министром первых монгольских ханов Елюй Чуцаем:
Как только враг, отклонив приказ о сдаче, выпускал хотя бы одну стрелу или метательный камень по осаждающим войскам, в соответствии с существовавшей государственной системой все убивались без пощады во всех случаях.
(20. С. 76. Перевод Н. Ц. Мункуева)
…Взявшим город, – писал современник нашествия монголов на Русь китаец Сюй Тин, автор «Кратких известий о чёрных татарах», – отдают его на произвол. Они могут грабить и забирать детей, женщин, драгоценности и шелка…
(11. С. 56)
Так случилось с Рязанью. Так случится и с Владимиром, и со многими другими городами сначала Северо-Восточной, а потом и Южной Руси.
Старая Рязань уже не возродится к прежней жизни, не вернёт себе былого величия. Исследования археологов подтверждают страшную картину гибели города, нарисованную летописцем: толстый слой пепла покрывает почти всю территорию городища; под фрагментами сгоревших зданий во множестве найдены останки тел защитников города – многие со следами сабельных ударов, проломленными черепами… Впоследствии столицей княжества станет другой город – Переяславль-Рязанский, в 60 километрах выше Старой Рязани по течению Оки. На него и перейдёт прежнее название, и сейчас мы называем Рязанью именно этот город.
Отзвуки героической борьбы рязанцев с жестоким врагом явственно слышны в фольклоре, в частности в знаменитой легенде о Евпатии Коловрате – рязанском боярине-богатыре, выступившем со своим отрядом из Чернигова и отважно напавшем на «станы Батыевы» уже в суздальских пределах (рассказ о нём читается в «Повести о разорении Рязани Батыем», памятнике XVI столетия: 6. С. 146–148). В основе рассказа, несомненно, лежит народное предание. Однако следует согласиться с давно уже высказанным суждением историка: у нас, к сожалению, «нет никаких данных для того, чтобы пытаться установить, какие реальные события» это предание отразило (104. С. 175).
Один из рязанских князей, Роман Ингваревич, не участвовал в обороне города. Он отступил со своей дружиной к Коломне – или же был послан сюда заранее Юрием Рязанским для соединения с войском великого князя Юрия Всеволодовича. Здесь, на границе Рязанского и Владимиро-Суздальского княжеств, Роман и встретил войска, посланные наконец-то Юрием Всеволодовичем в помощь рязанцам; эти войска возглавляли старший сын Юрия Всеволод и опытный воевода Еремей Глебович[164].
К Коломне после взятия Рязани двигались и главные силы монголов. У самых городских стен произошло сражение, исход которого, увы, был предрешён.
Из Лаврентьевской летописи[165]
…Той же зимой пошёл Всеволод, сын Юрьев, внук Всеволож, против татар. И сошлись у Коломны, и была сеча великая, и убили у Всеволода воеводу Еремея Глебовича, и иных мужей много убили у Всеволода, и прибежал Всеволод во Владимир с небольшой дружиной, а татары пошли к Москве.
(27. Стб. 460)
Из Софийской Первой летописи старшего извода
…Той же зимой пошёл Всеволод, сын Юрьев, внук Всеволож, и князь Роман Ингваревич со своими воями из Владимира против татар. Князь же Юрий Владимирский послал тогда Еремея Глебовича в сторожех воеводою. И соединились со Всеволодом и с Романом. И обступили их татары у Коломны, и бились крепко, и была сеча велика, и прогнали их к надолбам (то есть к городским укреплениям. – А. К.). И тут убили князя Романа, а у Всеволода воеводу его Еремея, и иных много мужей побили, а Всеволод в малой дружине прибежал во Владимир.
(30. Стб. 290)
Иначе рассказывает о битве автор Ипатьевской летописи. Южнорусский книжник ничего не знал о судьбе Романа Ингваревича, но зато привёл сведения о не названном по имени (и не известном из других источников) рязанском князе Кир-Михайловиче – сыне знаменитого Кир-Михаила Всеволодовича Пронского, убитого в Исадах в 1217 году; именно он принёс весть Юрию Всеволодовичу о вторжении татар:
Кир-Михайлович же утёк со своими людьми до Суздаля и поведал великому князю Юрию о пришествии безбожных агарян; то слышав, великий князь Юрий послал сына своего Всеволода со всеми людьми и с ними Кир-Михайловича. Батый же устремился на землю Суздальскую, и встретил его Всеволод на Коломне; и бились они, и пали многие с обеих сторон. Потерпев поражение, Всеволод поведал отцу о случившейся брани [и об] устремлённых на землю и грады его…
(28. Стб. 779)
Битва у Коломны оказалась и в самом деле кровопролитной с обеих сторон. Это, вероятно, самое крупное полевое сражение за всю историю Батыева нашествия на Русь. Если верно, что именно Коломна упоминается в «Сборнике летописей» Рашид ад-Дина под названием «Ике» (то есть «город на Оке»), то здесь погиб один из главных военачальников монголов Кулькан, младший сын Чингисхана, дядя Батыя. Назван по имени и Роман (Урман) – единственный из рязанских князей, чьё имя попало в восточные хроники.
…После того они (монголы. – А. К.) овладели также городом Ике, – пишет персидский историк. – Кулкану была нанесена там рана, и он умер. Один из русских эмиров, по имени Урман, выступил с ратью против монголов, но его разбили и умертвили.
(51. С. 38–39)
Гибель одного из монгольских полководцев, считает современный исследователь, «указывает на возможный прорыв русской тяжёлой кавалерии», окружённой вблизи Коломны, ибо «темники и Чингисиды в полевом сражении всегда командовали из тыла» (146. С. 210–211). Возможно, именно благодаря этому сумел избежать гибели и уйти к Владимиру сын Юрия Всеволод. Но на исход сражения в целом это повлиять не могло.
Прямой путь к Москве – первому пограничному городу Владимиро-Суздальского княжества – вёл от Коломны по льду Москвы-реки. По этому пути вслед за отступающими в беспорядке русскими полками устремилось монгольское войско. Война вступила в пределы собственных владений Юрия Всеволодовича[166].
В сражении у Коломны участвовал и московский полк. Он бежал первым. «Москвичи же побегоша ничегоже не видевше» (то есть не разбирая дороги), – с нескрываемым презрением писал новгородский книжник (22. С. 287).
В Москве в то время находился младший сын Юрия Всеволодовича Владимир. Он и должен был возглавить оборону города.
Той же зимой взяли татары Москву, и воеводу убили Филиппа Нянька за правоверную христианскую веру, а князя Владимира, сына Юрьева, в полон взяли, а людей избили от старца и до сущего младенца, а град и церкви святые огню предали, и монастыри все, и сёла пожгли, и, много добра захватив, отошли.
(27. Стб. 460–461)
Сведения о взятии Москвы сохранились и в «Сборнике летописей» Рашид ад-Дина: как выясняется, осада города продолжалась пять дней – не так уж и мало, если учесть, что у города стояло всё монгольское войско. Упомянуто здесь и имя князя Владимира Юрьевича:
…Потом сообща в пять дней взяли также город Макар и убили князя этого города, по имени Улайтимур (Владимир. – А. К.).
(51. С. 39)
Правда, это последнее сообщение не совсем точно: Владимир был убит не сразу. Вместе с другими пленниками его повели к стольному городу княжества. Сын великого князя Юрия Всеволодовича должен был ещё пригодиться татарам.
Москву соединял с Владимиром удобный, наезженный путь – по Яузе и Клязьме. Прошло немногим более месяца после падения Рязани – и первые разъезды татар появились в окрестностях стольного города. Стремительность врага, его подавляющее превосходство над русскими, победы, следовавшие одна за другой, беспощадность по отношению к побеждённым – всё это вызывало ужас, страх, трепет, подавляло волю к сопротивлению. Отчаяние овладело и великим князем Юрием Всеволодовичем, которому пришлось пожинать плоды своей прежней политики. Только теперь он начал наконец действовать – однако время было упущено безвозвратно.
Юрий решил уехать из Владимира на северные окраины княжества и собирать там войско для войны с татарами. Оборону города он поручил сыновьям Всеволоду и Мстиславу, а также воеводе Петру Ослядюковичу; вместе с ними во Владимире остались жена Юрия великая княгиня Агафья Всеволодовна и другие представительницы женской части великокняжеского семейства. Стены крепости должны были уберечь их – так во всяком случае казалось Юрию.
Московский книжник XVI века, автор Никоновской летописи, в самых трогательных выражениях описал сцену прощания князя с семьёй – так, как ему казалось, она должна была происходить:
…Князь же великий Юрий Всеволодович услышал о том (о падении Москвы, пленении сына и избиении людей. – А. К.), и плакал много со владыкою Митрофаном, и с княгинею своею, и с детьми, и с боярами своими, слёзы многие проливши, и вошёл в церковь, и знамение сотворил у святых икон, и целовал епископа Митрофана, и княгиню свою, и детей, и бояр; и был плач велий во граде, и не слышно было друг друга из-за слёз и рыдания…
(33. С. 106–107)
А ещё более поздний книжник воссоздал и сам плач великого князя, написанный в лучших традициях древнерусской литературы. Образцом для него послужил известный из летописей плач великой княгини Евдокии Дмитриевны по своему супругу, великому князю Дмитрию Донскому. Но здесь не жена рыдает по мужу, а сам муж, князь, – по своим погибшим сродникам и соратникам:
…О, великаго плача и болезни исполнися вси рустии князие. Великий же князь Юрий Всеволодович от великого кричания лежа, яко мертв, на земли, и едва отлиявше его носяще по ветру, едва отдохнувша его:
– Днесь кому приказываете меня, солнце мое драгое, месяц мой прекрасный! Почто рано зашли есте? Где, господие, честь и слава ваша? Многим землям государи были есте, а ныне лежите на земли пусти, и зрак лица вашего изменися; не слышасте ли, господие, словес моих? О земле, земле! О дубравы, дубравы! вси плачите со мною! Како нареку день той и воспишу, в он же толико погибе государей и великих храбрых удалцов? И ни един же возвратися, вси равно умроша и едину чашу смертную пиша!
Бысть сие убо тогда во всей земли Рустей многия туги, скорби, слезы, воздыхания страха и трепета…
(55. Прил. С. 162–163)
С собой князь взял лишь небольшую дружину. Он рассчитывал соединиться со своими родичами, князьями Северо-Восточной Руси. Его путь лежал через Ростов к Ярославлю и далее к Угличу, и по дороге к нему присоединились со своими дружинами племянники Константиновичи – Василько, княживший в Ростове, Всеволод Ярославский и Владимир Угличский.
Князья отступили ещё дальше на север, за Волгу, и в конце концов достигли небольшой реки Сить, притока Мологи (ныне эта река впадает в Рыбинское водохранилище). Здесь, защищённые лесами, они должны были дожидаться двух других князей, братьев Юрия Всеволодовича, – Ярослава, князя Переяславского, и Святослава Юрьевского. Забегая вперёд скажем, что Святослав присоединился к старшему брату, но вот Ярослава Юрий так и не дождался. Летопись не объясняет причин этого, как не сообщает и о том, где пребывал в то время Ярослав Всеволодович. Опытный полководец и один из сильнейших князей того времени, Ярослав вёл весьма беспокойный образ жизни. Как мы помним, в 1236 году он занял Киев, однако не сумел там удержаться и вскоре вынужден был покинуть его. Но вернулся ли он обратно в Суздальскую землю? Ярослав и впоследствии не оставлял попыток закрепить за собой Киев. В его власти оставался и Новгород, где княжил его сын Александр. При описании событий, происходивших в Северо-Восточной Руси, имя Ярослава Всеволодовича не упоминается. Возможно, он укрылся в Новгороде и здесь вместе с сыном ожидал пришествия грозных завоевателей. Однако это всего лишь предположение, ибо прямо об этом сообщают только поздние источники, не ранее XVI века: например, Никоновская летопись (33. С. 119) или Степенная книга царского родословия (58. С. 498). Новгородская же летопись, рассказывая о событиях 1237/38 года, имени князя также не упоминает.
…И начал великий князь Юрий воинство собирать против татар, а воеводство в дружине своей приказал Жирославу Михайловичу.
(27. Стб. 461)
Названный в летописи Жирослав был, вероятно, потомственным воеводой владимирских князей, сыном и внуком воевод, служивших ещё Андрею Боголюбскому и Всеволоду Большое Гнездо (108. С. 61–62). Но воинские таланты, увы, далеко не всегда передаются по наследству.
3 февраля 1238 года татары подступили к Владимиру. Надо думать, что Юрий едва разминулся с их передовыми разъездами, покидая город.
Летописи сохранили исполненный страшными подробностями рассказ об осаде и взятии города на Клязьме:
…Той же зимой, 3 февраля, на память святого Симеона, во вторник, за неделю до мясопуста[167], подошли татары к Владимиру. Владимирцы затворились в граде – Всеволод и Мстислав, а воевода Пётр Ослядюкович…
Приехали татары к Золотым воротам, ведя с собою Владимира Юрьевича, брата Всеволодова и Мстиславова. И начали спрашивать татары великого князя Юрия: есть ли в городе? Владимирцы пустили по стреле в татар, и татары также пустили по стреле по Золотым воротам. И потом сказали татары владимирцам:
– Не стреляйте!
Они же перестали. И подъехали [татары] к Золотым воротам и начали говорить:
– Узнаёте ли княжича вашего Владимира?
Ибо был тот скорбен лицом[168].
Всеволод же и Мстислав стояли на Золотых воротах и узнали брата своего Владимира. О, горестное зрелище и слёз достойное: Всеволод и Мстислав с дружиною своею и все горожане плакали, видя Владимира!
А татары, отойдя от Золотых ворот и объехав весь город, встали станом перед Золотыми воротами: насколько можно видеть, бесчисленное множество воинов вокруг всего града. Всеволод же и Мстислав сжалились о брате своём Владимире и сказали дружине своей и Петру воеводе:
– Братия! Лучше нам умереть пред Золотыми воротами за Святую Богородицу и за православную веру христианскую!
И не дал им волю их створить Пётр Ослядюкович. И сказали оба князя:
– Это всё навёл на нас Бог за грехи наши!
…Великое зло сотворилось в земле Суздальской – такого зла не было от крещения, какое ныне случилось…
(27. Стб. 461–462)
Монголы превосходно владели всеми приёмами психологической войны. И вид истерзанного князя Владимира – того самого, чью свадьбу всего год назад отпраздновали в городе, и бесчисленное множество врагов, уверенных в своей победе и по-хозяйски распоряжающихся в пригородах столицы, и толпы пленных, истязаемых злыми завоевателями, и горящие посады и сёла – всё это действовало на осаждённых самым угнетающим образом. «Где суть князья рязанские [и] вашего града и князь ваш великий Юрий? – такие слова татар, обращённые к осаждённым, приводит другой, южнорусский летописец. – Не рука ли наша схватила их и смерти предала?» (28. Стб. 779). И хотя Юрий был ещё жив и собирал силы для войны с захватчиками, жители его собственного города всё больше теряли веру в возможность сопротивляться грозному врагу. В неведомых завоевателях русские люди увидели неотвратимый бич Божий, Божие наказание, противостоять которому не в человеческих силах. Это настроение явственно звучит в рассказе о взятии и разорении Владимира, да и во всём повествовании о Батыевом нашествии на Русь.
Пока основные силы монголов готовились к взятию Владимира, их отряды рассыпались по соседним городам и весям Владимирской земли. Русская летопись рассказывает о судьбе Суздаля – второго по значению города во владениях Юрия Всеволодовича. Его осада не слишком затянулась – город был взят 5 февраля, ещё до начала штурма Владимира[169].
…Татары, станы свои устроив у града Владимира, сами пошли и взяли Суздаль. И Святую Богородицу разграбили, и двор княжеский огнём пожгли, и монастырь Святого Дмитрия пожгли, а прочие разграбили, а чернецов и черниц старых, и попов, и слепых, и хромых, и горбатых, и больных, и всех людей перебили, а которые молодые из чернецов, и черниц, и попов, и попадей, и диаконов, и жён их, и дочерей, и сыновей их, тех всех повели в станы свои, а сами пошли ко Владимиру.
Это соответствовало обычной практике монголов. Многотысячные массы людей посылались прежде всего на штурм крепостей, в том числе и тех, которые принадлежали их собственным правителям. Так было и в прежних войнах, так было и при завоевании Руси. О подобной тактике рассказывал один из первых авторов, писавших о монголах, – посол южнокитайского Сунского государства Чжао Хун, побывавший у монголов в 1221 году:
Всякий раз при наступлении на большие города они сперва нападают на маленькие города, захватывают в плен население, угоняют его и используют на осадных работах… Каждый человек обязан набрать сколько-то травы или дров, земли или камней. [Татары] гонят их день и ночь; если люди отстают, то их убивают. Когда люди пригнаны, они заваливают крепостные рвы вокруг городских стен тем, что они принесли, и немедленно заравнивают рвы; некоторых используют для обслуживания колесниц… катапультных установок и других работ. При этом [татары] не щадят даже десятки тысяч человек. Поэтому при штурме городов и крепостей они все без исключения бывают взяты.
(21. С. 67–68. Перевод Н. Ц. Мункуева)
Во время войн в Китае и Средней Азии монголы накопили гигантский опыт взятия самых мощных укреплений, овладели передовой по тем временам военной техникой – камнемётными машинами, передвижными башнями, таранами, катапультами, а от китайцев научились использовать при осаде порох, которого в Европе ещё не знали. Огненные стрелы монголов и зажигательные и разрывные снаряды на основе нефти и пороха сеяли панику среди врагов. В войске монголов находились инженеры из числа китайцев и тангутов; они и руководили осадными работами.
Вот что писал итальянец Джиованни дель Плано Карпини, посол римского папы Иннокентия IV, побывавший в империи монголов уже после разорения Руси, в 1246–1247 годах:
Укрепления они завоёвывают следующим способом. Если встретится такая крепость, они окружают её; мало того, иногда они так ограждают её, что никто не может войти или выйти; при этом они весьма храбро сражаются орудиями и стрелами и ни на один день или на ночь не прекращают сражения, так что находящиеся на укреплениях не имеют отдыха; сами же татары отдыхают, так как они разделяют войска и одно сменяет в бою другое, так что они не очень утомляются. И если они не могут овладеть укреплением таким способом, то бросают на него греческий огонь…
(25. С. 56–57. Перевод А. И. Малеина)
«Греческим огнём» называли зажигательную смесь на основе нефти и смолы в Европе – первыми и долгое время единственными, кто умел её использовать, были византийцы. Монголы же получили её от китайцев, так что для них она была, скорее, «китайской». Плано Карпини пугал читателей своей «Истории…» жуткими подробностями того, как монголы будто бы изготавливают её:
…Они обычно берут… жир людей, которых убивают, и выливают его в растопленном виде на дома; и везде, где огонь попадает на этот жир, он горит, так сказать, неугасимо…
Между прочим, среди тех способов умерщвления людей, к которым прибегали татары после завоевания того или иного города, русские книжники упоминали и такой: «…иных схваченных вязали, и груди взрезывали, и желчь вынимали…» Уж не для приготовления ли своей чудовищной смеси?
Владимир считался одним из наиболее укреплённых городов Русской земли. Протяжённость его стен и валов (около семи километров) превосходила крепости Киева и Новгорода. Город располагался на возвышенном участке в междуречье Клязьмы и её небольшого, но с обрывистыми берегами притока Лыбеди. Поверх насыпных валов шли мощные дубовые стены с несколькими проездными башнями, две из которых, носившие звучные имена Золотых и Серебряных ворот, были каменными, как и прилегающие к ним участки стены. Город состоял из трёх хорошо защищённых крепостей. Самая древняя, построенная ещё в начале XII века Владимиром Мономахом, занимала срединное положение и носила название Среднего, или Печернего, города; с запада и востока от неё позднее были возведены крепости так называемого Нового города. Внутри Среднего города при князе Всеволоде Большое Гнездо обустроили каменный замок – детинец, с княжеским двором, резиденцией епископа; здесь же находились белокаменные Успенский и Дмитриевский соборы. Но Юрий Всеволодович зря надеялся на неприступность своей столицы. При осаде и штурме Владимира монголы использовали весь накопленный ими арсенал приёмов и способов взятия крупных городов (146. С. 132–133). С таким врагом русские ещё не встречались и совладать с ним не могли. Владимир был обречён.
Из Лаврентьевской летописи
В субботу мясопустную[170] начали леса устанавливать и пороки[171] ставили до вечера. А на ночь огородили тыном вокруг всего города Владимира.
В неделю мясопустную, месяца февраля в 7-й день, на память святого мученика Феодора Стратилата, после заутрени пошли на приступ[172]. И был в городе плач великий, а не радость: грехов наших ради и неправды, за умножение беззаконий наших попустил Бог поганых, не их милуя, но нас наказывая, чтобы отступили от злых дел…
И взяли до обеда город от Золотых ворот: у Святого Спаса вошли по примету[173] через городскую стену, а с севера, от Лыбеди, подошли к Ирининым воротам и к Медным, а от Клязьмы – к Волжским воротам, и так вскоре взяли Новый город. И бежали Всеволод и Мстислав и все люди в Печерний город. А епископ Митрофан, и княгиня Юрьева с дочерью и снохами и с внучатами[174], и прочие княгини владимирские с детьми, и многое множество бояр, и всего народа люди затворились в церкви Святой Богородицы. И так огнём без милости подожжены были…
Татары же силою отворили двери церковные и увидели, что одни в огне скончались, других же [сами] оружием смерти предали. Святую Богородицу (церковь) разграбили; чудную икону[175], украшенную золотом, и серебром, и драгоценными камнями, ободрали; и монастыри все [разграбили], и иконы ободрали, а иные разрубили, а иные забрали, и кресты чтимые, и сосуды священные, и книги ободрали, и одежды блаженных первых князей, которые развесили те в церквах святых на память себе, – то всё себе забрали…
Убиен был Пахомий, архимандрит монастыря Рождества Святой Богородицы, да [Даниил][176], игумен Успенский, Феодосий Спасский, и прочие игумены, и чернецы, и черницы, и попы, и диаконы; от юного и до старца, и сущего младенца: и всех тех изрубили, одних убивая, других же уводя босых и раздетых, умирающих от холода в станы свои. И видеть было страх и трепет…
(27. Стб. 462–464)
Из Новгородской Первой летописи старшего извода
…Беззаконные же измаильтяне приблизились к городу, и обступили град силою, и окружили весь тыном. И наутро увидели князь Всеволод[177] и владыка Митрофан, что уже быть городу взятым, вошли в церковь Святой Богородицы и приняли все пострижение в иноческий образ и так же в схиму от владыки Митрофана – князь, и княгини, дочери, и снохи, и добрые мужи и жёны… И увидели князь, и владыка, и княгини, что зажжён город, а люди уже от огня смерть принимают, а иные от меча, вбежали в Святую Богородицу и затворились в палате. Поганые же, выбив двери, зажгли церковь, натаскав брёвен, и задохлись все; так и скончались, предав души свои Господу…
(22. С. 75–76)
Летописный рассказ содержит очевидную лакуну. Остаётся непонятным, каким образом татарам удалось взять наиболее укреплённый Печерний, или Средний, город и княжескую цитадель – детинец, и что предшествовало этому. Среди погибших в городе оказались оба сына великого князя, Всеволод и Мстислав. Однако обстоятельства их гибели до конца не прояснены: летописи содержат туманные и противоречивые свидетельства на сей счёт. Из новгородских летописей следует, что Всеволод – а вместе с ним, очевидно, и Мстислав – приняли монашеский постриг от руки епископа Митрофана и погибли вместе с прочими в подожжённом татарами Успенском соборе. Но это, по-видимому, не так. Южнорусский летописец, автор Ипатьевской летописи, приводит иные сведения о трагической участи Всеволода Юрьевича, который (вероятно, вместе с братом Мстиславом) пытался хоть как-то остановить резню, сохранить не только свою жизнь, но и жизни горожан, искавших спасение от завоевателей за стенами Печернего города:
…Татары же били по городу из пороков, стреляли бесчисленными стрелами. Князь Всеволод, видя, что крепче становится натиск, убоялся, ибо и сам был молод, вышел сам из города с небольшой дружиной, неся с собой дары многие, надеясь от него (от Батыя. – А. К.) живот (жизнь. – А. К.) принять. Он же, словно свирепый зверь, не пощадил юности его, велел перед собою зарезать, и град весь избил…
(28. Стб. 780)
О гибели Всеволода и Мстислава «вне града», то есть вне стен Печернего города (в одном из вариантов летописного рассказа: «в Новом городе»), впоследствии поведали и великому князю Юрию Всеволодовичу, укрывавшемуся со своими полками на севере (27. Стб. 464, 519). Увы, Юрьевичи не знали ещё (или же в страхе забыли), что татары не щадят тех, кто не сдался им сразу, кто попытался оказать хоть какое-то сопротивление, выпустил хотя бы одну стрелу с городских стен. Впрочем, нельзя исключать и того, что имела место пресловутая «лесть» татар, которые могли дать князьям какие-то гарантии сохранения жизни, но потом с лёгкостью обмануть их. О том, что главный город страны «рутенов» был взят «не столько силой, сколько коварством», писал современник, хорватский хронист архидиакон Фома Сплитский (59. С. 104)…
Так погибла вся семья великого князя – его жена Агафья Всеволодовна, все три сына – Всеволод, Мстислав и Владимир со своими жёнами, невестками великого князя, его дочь Феодора, только-только появившиеся на свет внуки или внучки. Известие об этом дошло до великого князя поздно – лишь накануне его собственной гибели. И страшно даже представить себе, какие чувства охватили Юрия в ту минуту…
Взятие Владимира стало переломным событием в ходе войны. Организованное сопротивление было подавлено. Но главной целью татар оставался великий князь Юрий Всеволодович. Именно он в самом начале похода был обозначен как их главный противник: великий хан Угедей «отдал повеление чжуванам – Бату и прочим, пойти карательным походом на владетеля народа русских Юрия-бана» – так была сформулирована цель похода в биографии самого знаменитого из монгольских полководцев того времени Субедея, включённой в китайскую хронику «Юань-ши» (11. С. 230).
Татары не нашли Юрия ни во Владимире, ни в Суздале – главных городах княжества. Его местопребывание до времени оставалось неизвестным. А пока не был убит или захвачен в плен правитель, страна его не могла считаться покорённой – таков незыблемый закон войн того времени.
Татарские отряды разделились – частью ради обычных целей войны: грабежа и захвата пленных; частью в поисках «владетеля русских».
Из Лаврентьевской летописи
…Захватив Владимир, татары, окаянные те кровопийцы, пошли на великого князя Георгия. И одни пошли к Ростову, а иные к Ярославлю, а иные на Волгу, к Городцу, и те захватили всё по Волге, даже и до Галича Мерьского (нынешний город Галич в Костромской области. – А. К.), а иные пошли на Переяславль, и тот взяли, и оттуда всю ту страну и грады многие – всё то захватили, даже и до Торжка. И нет такого места или веси, и мало сёл таких, где бы не воевали на Суздальской земле. И взяли 14 городов, не считая слобод и погостов за один месяц февраль на исходе 45-го года…[178]
(27. Стб. 464)
Среди городов, пленённых татарами, летописи называют также Юрьев-Польский, Дмитров, Волок Ламский, Кострому, Тверь (в этом городе был убит «сын Ярославль» – возможно, неизвестный из летописей сын князя Ярослава Всеволодовича, племянник Юрия, а возможно, сын какого-то другого, также оставшегося не известным нам Ярослава) (22. С. 76). Для точного счёта позднейший московский книжник прибавил к названным в ранних летописях двенадцати городам («А всего за один месяц февраль взяли татары 14 городов») ещё Кашин и Кснятин в Тверской земле.
Некоторые из русских городов, захваченных и разорённых татарами в феврале – марте 1238 года, упоминаются в «Сборнике летописей» Рашид ад-Дина; правда, идентификация их далеко не всегда бесспорна. Персидский историк отмечал мужество русских, хотя, конечно, его больше интересовали подвиги своих, монголов:
Осадив город Юргия Великого (Владимир. – А. К.), взяли его в восемь дней. Они ожесточённо дрались. Менгу-каан лично совершал богатырские подвиги, пока не разбил их. Город Переяславль (в источнике: Кыркла или Каринкла, так что перевод сугубо предположительный. – А. К.), коренную область Везислава (Всеволода Большое Гнездо? или Всеволодовича? – А. К.), они взяли сообща в пять дней… После того они ушли оттуда, порешив на совете идти туманами облавой и всякий город, область и крепость, которые им встретятся на пути, брать и разрушать.
(51. С. 39. Перевод Ю. П. Верховского)
Весь февраль великий князь Юрий Всеволодович провёл на севере, в ярославских лесах, уклоняясь от столкновения с татарами, скрываясь, накапливая силы. Однако в решающий момент, когда ему пришлось-таки сразиться с татарами, сил у него как раз и не оказалось. В преследовании и поимке Юрия участвовали наиболее мобильные части монгольского войска. Источники называют в этой связи двух выдающихся военачальников – Бурундая (обычно действовавшего вместе с Батыем) и Субедея (принимавшего участие во всех важнейших операциях монголов). По своим полководческим дарованиям оба далеко превосходили и самого Юрия, и поставленного им во главе войска Жирослава Михайловича.
Лишь на исходе февраля Юрий узнал о падении Владимира и гибели всей своей семьи. Автор летописи вкладывает в уста великому князю слова псалмопевца Давида – единственные способные передать ту скорбь, которая охватила его:
Пришла весть к великому князю Юрию: «Владимир взят и церковь соборная, и епископ и княгини с детьми и со снохами и с внучатами в огне погибли, а старшие сыновья, Всеволод с братом, вне града убиты, люди перебиты, а на тебя идут».
Он же, услышав это, возопил громким голосом, со слезами, плача о правоверной вере христианской, прежде всего о церкви и о епископе и о людях, ибо милостив был, а потом уже о себе и о жене и детях. И, вздохнув из глубины сердца, сказал:
– Господи! То ли угодно милосердию твоему?!
Новый Иов[179] был терпением и верой к Богу!
И начал молиться такими словами:
– Увы мне, Господи! Лучше бы мне умереть, нежели жить на этом свете! Ныне же что ради остался один я?
И когда молился он так со слезами, внезапно подошли татары. Он же, оставив печаль, сказал:
– «Господи! Услышь молитву мою и не входи в суд с рабом Твоим, потому что не оправдается пред тобой ни один из живущих. Враг преследует душу мою» (Пс. 142: 1–3).
И опять, во второй раз помолился:
– «Господи, Боже мой! на Тебя я уповаю; спаси меня от всех гонителей моих и избавь меня» (Пс. 7: 2).
И пришли безбожные татары на Сить против великого князя Георгия…
(27. Стб. 464–465)
Получается, что татары узнали о местонахождении великого князя тогда же или почти тогда же, когда до него добрались наконец гонцы из Владимира. И развязка трагедии оказалась стремительной.
Главное, что не удалось сделать Юрию и его воеводам, – это вовремя организовать разведку и систему охранения, «сторожу». Стараясь уклониться от любого столкновения с татарами, они оказались в неведении относительно их собственных перемещений. Все действия русских были запоздалыми, и нападение татар стало для них неожиданностью.
4 марта 1238 года произошла битва, скорее напоминавшая побоище. Правда, восстановить ход событий мы можем только предположительно, поскольку и битва на Сити, и гибель великого князя Юрия Всеволодовича описаны в летописях, а отчасти и в иноязычных источниках, с одной стороны, очень кратко, а с другой – противоречиво и неясно.
Из Лаврентьевской летописи
…Слышав же (о подходе татар. – А. К.), князь Юрий с братом своим Святославом, и с племянниками своими Васильком, и Всеволодом, и Владимиром, и с мужами своими выступил против поганых. И сошлись обе рати, и была сеча зла, и побежали наши перед иноплеменниками, и тут убит был князь Юрий, а Василька в плен взяли безбожные и повели в станы свои. Случилось же это зло месяца марта в 4-й день, на память святых мучеников Павла и Иулиании. И тут убиен был князь великий Юрий на реке Сити, и многие из дружины его убиты.
(27. Стб. 465)
Из Ипатьевской летописи
…Юрий же князь, оставив сына своего и княгиню во Владимире, вышел из города и начал собирать воинов около себя. И не было у него сторожи, и обошёл его беззаконный Бурундай, весь город[180] изгоном (стремительно. – А. К.) захватил, а самого князя Юрия убили.
(28. Стб. 779; 7. С. 106)
Из русских прибавлений к «Летописцу вскоре» Никифора, патриарха Константинопольского[181]
…В 15-е лето княжения Юрьева, а от Адама лет 6746 татары пленили землю Суздальскую. В лето 6746[182] татары убили князя Юрия и Василька и иных много…
(24. С. 132)
Из Новгородской Первой летописи
…Иные же (из татар. – А. К.) погнались за князем Юрием на Ярославль. Князь же Юрий послал Дорожа[183] в разведку[184] с тремя тысячами. И прибежал Дорож, говоря:
– А уже, княже, обошли нас вокруг!
И начал князь полк[185] ставить возле себя, и вот внезапно напали татары. Князь же, не успев ничего, побежал. И когда был на реке Сити, настигли его; и жизнь свою закончил тут. Бог же весть, как скончался: много ведь глаголют о нём иные.
(22. С. 76, 288)
Из Новгородской Четвёртой летописи
В лето 1238. Князь Юрий послал Дорожа в разведку с 3000 воинами. И прибежал Дорож, и сказал:
– Княже, обошли нас вокруг!
И воссел Юрий на коня – с братом своим Святославом, и с племянниками Васильком, Всеволодом и Владимиром. И начали полки ставить возле себя; и вот внезапно напали кровопроливцы, [кровь] христианскую [проливающие] на Сить. И сошлись оба полка, и была великая битва. Гневом Божиим не было такового зла: побежали наши перед иноплеменниками, и убит был тут великий князь Юрий Всеволодович Владимирский…
(29. С. 218)
Из Никоновской летописи
…И сошлись оба полка, и была брань велика и сеча зла, и лилась кровь, аки вода…
(33. С. 110)
Из «Истории архиепископов Салоны и Сплита» архидиакона Фомы Сплитского
…Сначала они окружили и осадили один очень большой город христиан по имени Суздаль[186] и после долгой осады не столько силой, сколько коварством взяли его и разрушили, а самого короля по имени Георгий они предали смерти вместе с огромным множеством его народа.
(59. С. 104. Перевод О. А. Акимовой)
Из «Сборника летописей» Рашид ад-Дина
…Эмир этой области Ванке Юрку (с таким непонятным титулом передано здесь имя князя. – А. К.) бежал и ушёл в лес; его также поймали и убили…
(51. С. 39)
Точное место битвы нам не известно, хотя историки и краеведы вот уже почти два столетия не оставляют попыток установить его (85; 95. С. 90–91; и др.). На реке Сити, в Тверской и Ярославской областях, на настоящий момент имеются по крайней мере три точки, отмеченные памятными знаками, свидетельствующими о том, что битва происходила именно здесь: это село Божонка Сонковского района Тверской области в верхнем течении реки, деревня Лопатино в Некоузском районе Ярославской области и Семеновское городище возле деревни Себельское в Брейтовском районе, тоже Ярославской области (это в среднем и нижнем течении Сити), однако признаемся честно, что оснований для подобных приурочений у нас нет. Река Сить невелика и неширока, особенно в верхнем течении, окружена болотами и лесами, и её окрестности нелегко представить полем для битвы с участием огромных масс людей (а ведь если одна только разведка князя Юрия Всеволодовича, по летописи, насчитывала три тысячи человек, то какова же была общая численность его войска? численность же татар была едва ли меньшей). Понятно, что Юрий уходил по льду реки и по льду же его нагоняли враги. Преследование Юрия и его потерявшего управление войска растянулось, наверное, на многие километры. И надо думать, что на Сити – реке, навсегда вошедшей в русскую историю, – разыгрался лишь последний акт трагедии – здесь приняли смерть великий князь Юрий Всеволодович и многие из его войска.
Загадочная и многозначительная фраза новгородского летописца: «Бог же весть, как скончася; многие бо глаголют о нём инии» – заставляет историков задуматься. Что говорили «иные» о князе Юрии и как он погиб, мы в точности так и не знаем – автор не стал уточнять это или приводить чужие мнения. Известно лишь, что Юрию отсекли голову: её впоследствии нашли и положили в гроб, в котором уже покоилось тело великого князя. Возможно, это свидетельствует о том, что князь погиб не в бою, но попал в плен и был убит татарами, которые именно таким способом расправлялись с главными из своих врагов. Так, например, после взятия Хорезма они обезглавили взятых в плен сыновей хорезмшаха Мухаммеда, чьи головы, насаженные на копья, ещё долго возили по городу (65. С. 107). Так же позднее расправятся монголы и с польским князем Генрихом II Благочестивым после кровопролитной битвы при Легнице в 1241 году: по одним свидетельствам, когда он, смертельно раненный, упал с коня, татары вытащили его с поля боя, «отрубили мечом голову и, сорвав все знаки отличия и одежды, бросили голое тело» (9); по другим, схватив живого, «раздели его полностью и заставили преклонить колена», после чего «голову Генриха, словно овечью, послали… к Батыю и затем бросили её среди других голов убитых» (60. С. 112). Может быть, что-то подобное произошло и с князем Юрием на Сити? А его отрезанная (и, может быть, тоже отправленная Батыю?) голова, как и головы других врагов монголов, должна была свидетельствовать о полном подчинении завоёванной ими страны?
О том, что Юрий был захвачен в плен, сообщают и восточные хронисты – и Рашид ад-Дин («…его также поймали и убили», – пишет он о Юрии), и автор китайской биографии Субедея: «Субедей в одном сражении захватил Юрия-бана» (названного чуть выше «владетелем народа русских») (11. С. 230–231, 242). Кстати, только из этой биографии, вошедшей в китайскую хронику «Юань-ши», мы узнаём об участии Субедея в битве на Сити и расправе с Юрием.
Впрочем, есть ещё один рассказ об обстоятельствах гибели великого князя. Он принадлежит некоему владимирскому книжнику, трудившемуся в XVII веке над составлением новой редакции Жития князя Александра Невского. Множество включённых в эту редакцию подробностей выказывает в авторе человека, обладающего богатой фантазией. Обстоятельства обнаружения после битвы сначала тела, а затем головы великого князя Юрия Всеволодовича побудили владимирского автора домыслить ситуацию такой, какой она, по его мнению, могла быть:
…Убиен бо бысть на сем бою, отсеченна бысть святая глава его от честнаго его телеси прочь… Некий бо татарин скачуща его на коне посече саблею, и тольма прытко, яко не подержася (не удержалась. – А. К.) святая глава его, отпаде далеко, тако же и тело отомча конь далеко от того места и сверже на землю далеко от главы.
(17. С. 206)
Однако свидетельство это, конечно же, можно признать лишь догадкой, домыслом агиографа XVII столетия.
Обращает на себя внимание ещё и тот факт, что из пяти князей, упомянутых в рассказе о Юрии Всеволодовиче, на поле боя погибли лишь сам великий князь и, вероятно, его племянник Всеволод Константинович[187]. Ещё один, Василько Ростовский, оказался в плену и был убит татарами позднее. Двое других, Святослав Всеволодович и Владимир Константинович, уцелели и, более того, сохранили за собой княжеские уделы. Очевидно, в самом побоище они участия не принимали или же оказались в плену и исполнили все требования татар.
Судьба Василька Константиновича, старшего из племянников Юрия, оказалась трагической. Татары увели его с собой куда-то к «Шеренскому лесу» (его точное местонахождение неизвестно) и там, по словам летописной повести, стали понуждать «обычаю поганскому быти в их воле и воевати [вместе] с ними».
Что касается первого требования (принять «обычай поганский» и «отлучиться от христианской веры»), то оно едва ли могло иметь место: монголы никогда не принуждали представителей покорённых народов обращаться в их веру. (Хотя многое из того, что татары требовали от явившихся к ним на поклон, могло выглядеть в глазах православных людей «отступлением от веры».) Но вот отказ воевать вместе с татарами – а это, как мы уже знаем, было обычной практикой на завоёванных ими землях – действительно мог привести к трагической развязке. По летописи, Василько с негодованием отверг оба предложения и начал, напротив, обличать нечестивцев: «О глухое царство осквернённое! Никоим образом не отлучите меня от христианской веры, пусть и в великой беде пребываю…», за что окаянные «без милости» убили его и бросили тут же в лесу. Летопись рассказывает, что некая жена поповича увидела брошенное тело и рассказала об этом мужу. Они взяли тело князя Василька, завернули его в саван и схоронили в укромном месте. Позднее, когда стало известно место погребения Василька Константиновича, ростовский епископ Кирилл и вдова князя, княгиня Мария Михайловна, послали за ним и перенесли тело в Ростов, где его встречало множество народа. Князь Василько был погребён с почестями в ростовском Успенском соборе. Ныне он почитается как святой, один из покровителей Ростовского края.
А что же брат Юрия Ярослав Всеволодович? Повторюсь: мы ничего не знаем о том, почему он не пришёл на помощь старшему брату, и даже не знаем, где он находился в то время. Зато знаем, что Ярослав сохранил свои силы и располагал вполне боеспособным войском. Так, под 1239 годом, то есть уже после того как он занял освободившийся после смерти брата владимирский стол, летопись сообщает о войнах Ярослава на западе Руси – в том числе и против его недавнего врага в борьбе за Новгород и Киев Михаила Черниговского, которому пришлось из-за татар бежать из Руси:
…В том же году ходил Ярослав к Каменцу[188]: град Каменец взял, а княгиню Михайлову со множеством полона привёл к себе[189]…
(Впрочем, вскоре Ярослав отпустил жену Михаила к её брату, Даниилу Галицкому. – А. К.)
В том же году Ярослав пошёл из Смоленска на литву, и литву победил, и князя их захватил; и, урядив смолян, посадил на княжение князя Всеволода[190], а сам со множеством полона и с великой честью вернулся восвояси.
(27. Стб. 469)
Гибель брата дала возможность Ярославу занять по праву «старейшинства» великокняжеский престол. И именно он стал первым русским князем, получившим – уже после ухода татар из пределов Владимирской Руси – ярлык на великое княжение из рук покорителя Руси Батыя. И он же спустя несколько лет, исполняя волю Батыя, отправится в Каракорум, столицу Монгольской империи, к «царю», как называли на Руси монгольских ханов (само слово свидетельствует о том, что власть их не ставилась на Руси под сомнение), – для подтверждения своего права владеть «отчими» землями. Так русским князьям (и Ярославу – первому) удастся сохранить прежние структуры княжеской власти, пусть и ценой включения их в государственные структуры великой Монгольской империи. Да и вся последующая политика Ярослава – политика лояльности по отношению к завоевателям и полной покорности им, безоговорочное признание их верховной власти – на столетие вперёд определит политику русских (и в первую очередь московских) князей и положение Северо-Восточной Руси как покорного вассала Золотой Орды.
…Побоище на Сити в глазах татар означало победоносное завершение войны. Но отнюдь не завершение грабежа завоёванной ими земли. Именно после гибели Юрия царевичи, по словам Рашид ад-Дина, собрались на совет, «порешив… идти туманами облавой и всякий город, область и крепость, которые им встретятся на пути, брать и разрушать» (51. С. 39). И таких, ещё неразорённых областей оказалось немало.
Ещё до гибели Юрия Всеволодовича, 21 февраля, один из татарских отрядов осадил Торжок, южный форпост Новгородской земли. Осада продолжалась около двух недель или, может быть, чуть больше.
Из Новгородской Первой летописи старшего извода
…И окружили весь тыном, так же, как и другие города брали. И били окаянные из пороков в течение двух недель, и изнемогли люди в городе, а из Новгорода им уже не было помощи, но были все там в недоумении и страхе. И так взяли поганые город, и перебили всех, от мужского пола и до женского, священнический чин весь и монашеский; а всё изобнажено и поругано, горькою и бедною смертью предали души свои Господу…
По следам бежавших из Торжка русских татары устремились ещё дальше на север, по направлению к Новгороду, и казалось, что богатейший город Руси ничто не может спасти. Но произошло удивительное – татары повернули назад, хотя находились всего в 100 верстах от Новгорода. Историки до сих пор спорят о причинах неожиданного отступления жестоких завоевателей. Современники же увидели во всём произошедшем чудо, явственное проявление Божией милости:
Тогда же гнались окаянные безбожники от Торжка Селигерским путём, даже до Игнач-креста[191], и секли людей всех, словно траву, [не дойдя] 100 вёрст до Новгорода. Новгород же сохранил Бог и святая великая и соборная апостольская церковь Святой Софии, и святый Кирилл, и молитва святых благоверных архиепископов, и благоверных князей, и преподобных черноризцев иерейского собора…
(22. С. 76)
Названный в летописи Кирилл – это, по всей вероятности, святой Кирилл Иерусалимский, один из Отцов Церкви, чья память празднуется 18 марта. Наверное, можно предположить, что именно в этот день татары повернули назад или что в этот день об их отступлении стало известно в Новгороде.
Что ж, начиналась весна, а с наступлением весны монголы всегда прекращали воевать и давали своим коням возможность отдохнуть и восстановить силы. «С самого начала весны они прекращают боевые действия. После весны они всегда выступают на войну уже с добрыми конями» – так писал упомянутый выше китайский дипломат Сюй Тин, побывавший у монголов накануне их нашествия на Русь (11. С. 59).
Обратный путь татар по Русской земле отмечен всё теми же страшными бедствиями, массовым избиением людей, грабежами и пожарищами. Татарские орды шли широким фронтом, захватывая обширные области. Южнорусская летопись сохранила яркий рассказ о героизме защитников Козельска, небольшого города на берегу Жиздры, притока Оки (ныне в Калужской области), в котором княжил юный князь по имени Василий. Город держался семь недель – немыслимый срок, особенно если учесть, что осаждали его основные силы монгольской армии во главе с самим Батыем.
Из Ипатьевской летописи
…Татары же… разбили крепостную стену и взошли на вал, козляне же на ножах резались с ними. Совет сотворили: выйти на полки татарские. И вышли из града, изрубили пороки их, напав на полки их, и убили татар 4 тысячи, и сами перебиты были. Батый же, взяв город, перебил всех и не пощадил никого, от отрочат и до сущих младенцев. О князе же Василии неведомо, что с ним, а иные говорили, что в крови утонул, потому что молод был. С тех пор не смеют татары называть город: Козельск, – но: «град злый», потому что семь недель бились, и убили у татар трёх сыновей темничих. Искали их татары и не смогли найти среди множества мёртвых тел.
(28. Стб. 780–781)
О том, что город Козельск в течение двух месяцев (то есть даже дольше названного в летописи срока!) отражал атаки Батыя и был взят только после того, как к нему подошли войска остальных царевичей, написал и персидский историк Рашид ад-Дин (51. С. 39). Как видно, мужество защитников города впечатлило даже врагов!
Монголы на время ушли, и Северо-Восточная Русь смогла хоть как-то прийти в себя, убрать трупы, очистить поруганные храмы, подсчитать потери.
Из Лаврентьевской летописи
В лето 6746 (1238). Ярослав, сын великого Всеволода, сел на престол во Владимире. И была радость великая христианам, коих избавил Бог рукою Своею крепкою от безбожных татар…
В том же году великий князь Ярослав отдал Суздаль брату своему Святославу. В том же году отдал Ярослав Ивану Стародуб. В том же году мирно было…
…Так же и этих [князей] избавил Бог от руки иноплеменников: благочестивого и правоверного великого князя Ярослава с благородными его сыновьями, было же их шесть: Александр, Андрей, Константин, Афанасий[192], Даниил, Михаил; и Святослав с сыном Дмитрием, Иван Всеволодович, Владимир Константинович, два Васильковича: Борис и Глеб, Василий Всеволодович – и все они сохранены были Божиею благодатию…
(27. Стб. 467, 469)
Но уход татарского войска в Половецкую степь, а оттуда на Волгу вовсе не положил конец завоеваниям. Отдельные татарские армии вели войны на нижней Волге и Северном Кавказе, в Крыму и других землях. Не забывал Батый и о Руси. В марте 1239 года был взят и сожжён Южный Переяславль, осенью того же года – Чернигов («и людей перебили», – вновь констатирует летописец, оплакивая гибель и того, и другого города); зимой татары вновь обрушились на мордовские земли, затем на Муром, на русские города по Клязьме, Гороховец (на востоке нынешней Владимирской области)…
…Тогда же был пополох зол по всей земле, и сами не ведали [люди], куда кто бежит.
(27. Стб. 470)
А потом, осенью – зимой 1240 года, пришло время стольного Киева и городов Южной и Юго-Западной Руси. И вторая волна нашествия оказалась ничуть не менее страшной, чем первая, зимы 1237/38 года…
Русь была завоёвана, сожжена, осквернена, сломлена. Люди частью истреблены, частью уведены в рабство. «Когда мы ехали через их землю, мы находили бесчисленные головы и кости мёртвых людей, лежавшие на поле, – писал в 1246 году итальянский монах-францисканец Джованни дель Плано Карпини. – …Людей тех держат они в самом тяжелом рабстве» (25. С. 51). «Эта страна вся опустошена татарами и поныне ежедневно опустошается ими… – вторил ему десятилетие спустя другой монах-францисканец, Гильом Рубрук. – Когда русские не могут дать больше золота или серебра, татары уводят их и их малюток, как стада, в пустыню, чтобы караулить их животных…» (25. С. 106. Перевод А. И. Малеина).
Большинство городов Руси не пережили нашествия. Надолго обезлюдел стольный Киев, некогда поражавший своим великолепием иноземцев (Плано Карпини насчитал там едва 200 домов, а до нашествия их было не меньше десяти тысяч); уже никогда не возродилась к былой жизни Старая Рязань. А сколько малых и средних городков татары буквально стёрли с лица земли, так что даже имена их остались неизвестны?! Археологи исчисляют их сотнями. Да и большинство из тех, что пережили нашествие, подверглись жесточайшему разорению – недавние раскопки в Ярославле свидетельствуют об этом с ужасающими подробностями…
…Всего этого великий князь Юрий Всеволодович уже не мог знать. Его обезглавленное тело оставалось на месте побоища на реке Сити, среди множества других мёртвых тел, до тех пор, пока его не нашёл ростовский епископ Кирилл. Он бежал от татар на Белоозеро и потому уцелел. Возвращаясь обратно в Ростов, епископ побывал и на Сити.
Из Лаврентьевской летописи
…Блаженный же епископ Кирилл взял мёртвого князя, идя с Белоозера, и принёс его в Ростов. И, отпев над ним обычные песнопения, с игуменами, и с клирошанами, и со священниками положили его в гроб в церкви Святой Богородицы…
Затем летописец рассказал о мученической кончине князя Василька Ростовского и о принесении его тела в Ростов тем же епископом Кириллом и княгиней Марией. И далее:
…Сего блаженного князя Василька сподобил Бог смерти, подобной Андреевой[193]. Кровью мученической омыл прегрешения свои с братом и отцом Георгием, великим князем. Ибо сие чудесно было, что и по смерти соединил Бог тела их: принесли Василька и положили в церкви Святой Богородицы в Ростове, где лежит и мать его.
Тогда же принесли голову великого князя Георгия и положили её в гроб, к его телу.
(27. Стб. 465, 467)
Найдена ли была голова великого князя там же на месте побоища на Сити или же она была возвращена в Ростов монголами, летопись не поясняет.
Зададимся вопросом: мог ли спастись князь Юрий Всеволодович? Очевидно, что в сложившихся обстоятельствах – нет: ведь именно он был одной из целей монголов, а своих целей они добиваться умели.
Мог ли он спасти хотя бы свою семью? По крайней мере её женскую часть – наверняка: ведь спасся же ростовский епископ Кирилл, бежавший (правда, из Ростова, а не из Владимира) на Белое озеро. Да и многие из князей Северо-Восточной Руси смогли сохранить свои жизни.
Была ли обречена Русь? Пожалуй, да. Ещё битва на Калке показала неспособность русских князей действовать согласованно. Даже во время нашествия Батыя на Северо-Восточную Русь князья продолжали биться друг с другом, воевать за Киев, разорять другие русские города. Это не какой-то специфически русский феномен. Нечто подобное мы увидим и несколько лет спустя, во время монгольского нашествия на Европу, когда европейские монархи тоже не сумеют объединить свои силы в борьбе с жестоким врагом, ограничившись лишь взаимными призывами к единению (90. С. 98—142).
Если же начать фантазировать, используя пресловутое «сослагательное наклонение» и рассуждая о том, как могло бы быть, если бы… то можно, хотя и с трудом, поднапрячься и представить себе иную, альтернативную историю Руси, в которой после трагедии на Калке русские князья в полной мере осознают грозящую им опасность и начинают действовать исходя из необходимости отражения грядущей угрозы… Рецепт тут один, и он хорошо известен. Ещё в середине XI века князь Ярослав Мудрый, общий предок почти всех русских князей (за исключением полоцкой ветви), завещал своим сыновьям хранить братскую любовь друг к другу, «понеже вы есте братья, единого отца и матери»:
И если будете в любви между собою, Бог будет в вас и покорит вам противящихся вам, и будете мирно жить. Если же будете в ненависти жить, в распрях и раздорах, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которые добыли её трудом своим великим.
(27. Стб. 161)
Заповедь эту повторяли в наставлениях своим сыновьям все русские князья. Но – тщетно. А ведь князья не так просто обращались друг к другу словами: «брате», «отче» или «сыну» – они и были друг для друга, и ощущали себя братьями, потомками одного великого предка. Но так уж случается, что вражда между близкими родичами оказывается более жестокой и более непримиримой, нежели вражда между чужими людьми, которым зачастую легче договориться: история с неумолимостью, раз за разом подтверждает это на всё новых и новых примерах. И после трагического 1223 года, и накануне ещё более страшного 1237-го не нашлось никого, кто мог бы объединить князей – жестокой ли рукой, силой ли или своим авторитетом…
Великий князь Юрий Всеволодович обладал неоспоримым авторитетом среди прочих русских князей – и как сын Всеволода Великого, и как правитель одного из сильнейших русских княжеств. Его связи и влияние простирались далеко – и на Новгород, и на южнорусские земли, и на соседние восточноевропейские страны, и на Волжскую Болгарию, с правителями которой он заключил мирный договор незадолго до нападения на неё монголов, и на земли черемисов и мордвы. И вновь: если бы… Но здесь, в своих фантазиях о возможном «едином фронте» отдельных княжеств и разных государств и народов, противостоящих общему врагу, мы возвращаемся к тому, с чего начали книгу, – к некоему идеальному образу державы князя Юрия Всеволодовича и его предков, которым, как казалось средневековому русскому книжнику, подвластны были все соседние страны и которые могли диктовать их правителям свою волю; возвращаемся к той «светло светлой и украсно украшенной земле Русской», о которой писал автор «Слова о погибели Русской земли». Ибо «единого фронта» не получилось, да и не могло получиться. И тому же Юрию не удалось собрать воедино даже силы собственного княжества, не удалось объединить даже родных братьев.
В подлинной, невымышленной истории Руси он оказался лишь жертвой Батыева разгрома – не первой и, увы, не последней. Но так уж получилось, что именно он стал олицетворением, если угодно, символом этого разгрома, символом неспособности тогдашней Руси отразить натиск завоевателей. И в этом, как ни грустно это сознавать, его историческая роль, которой и определяется его место в истории.