Событие, произошедшее в этом году, должно было стать очень значимым в истории города Владимира, а сам город должен был обрести ещё одного своего покровителя и небесного заступника. Однако культ нового святого во Владимире сложиться не успел – этому помешало монгольское нашествие, обрушившееся на Русь всего через семь лет.
Годом ранее, 1 апреля 1229 года, в Великом городе Болгарском был убит «новый мученик Христов», купец Авраамий. Был он «иного языка, не русского», сообщает летописец, был богат и занимался торговлей, перемещаясь по разным городам Болгарского царства. Его же болгары много принуждали оставить христианскую веру и принять магометанский закон – то «ласканием», то угрозами; он же не покорился им, но предпочёл принять смерть за Христа и был «усечён», то есть обезглавлен. Можно думать, что убийцы прежде всего зарились на его богатства, ибо христиане в Болгарии имелись и, как и в большинстве мусульманских стран, не подвергались насильственной исламизации, но лишь платили особую подать, джизию, за право исповедовать свою религию. Русские христиане, жившие в Болгарии, похоронили Авраамия на своём кладбище. Вскоре в Болгарском граде случился пожар, уничтоживший большую часть города. Это было воспринято как Божие возмездие «за кровь мученика Христова» и вместе с тем как свидетельство его святости (27. Стб. 452–453). Такой рассказ читается в летописи под 1229 годом. А под следующим, 1230-м рассказывается о торжественном перенесении останков «нового мученика Христова» из Болгарской земли во Владимир.
Из Лаврентьевской летописи
В лето 6738 (1230), месяца марта в 9-й день, на память 40 святых мучеников, принесён был новый Христов мученик Аврамий из Болгарской земли в славный град Владимир… И взяты были мощи святого страстотерпца Аврамия, и принесён был [святой] во Владимир, и великий князь благочестивый Георгий встретил его перед городом за версту с великой честью и со свечами, и епископ Митрофан со всем клиросом и с игуменами, и княгини с детьми, и все люди. И положен был в церкви Святой Богородицы в монастыре великой княгини Всеволожей (Княгинине монастыре. – А. К.).
(27. Стб. 453)
Скорое разорение Княгинина монастыря привело к угасанию культа святого Авраамия. Какие-либо сведения о нём восходят лишь к XVII веку, когда мученик почитался во Владимире как чудотворец (его вериги возлагались на душевнобольных; считался он и покровителем немощных младенцев). В XX веке, после разорения обители и варварского осквернения святыни, мощи мученика были утрачены; сохранилась лишь их частица, которая и была возвращена в монастырь после его возобновления в 1993 году (81. С. 172–173).
Перенесённая святыня должна была ещё больше возвысить стольный Владимир. Как все без исключения князья древней Руси, Юрий ощущал личную ответственность за судьбы православия в порученной ему области. Владимир, в котором он правил, был «новым» городом по сравнению со «старыми» городами Руси – Киевом, Черниговом, Новгородом на Волхове и даже Суздалем и Ростовом. Но ведь по словам киевского митрополита Илариона, произнесённым ещё в середине XI столетия, «новое учение – …новые народы» (4. С. 39); стало быть, и «новые грады»! И «новый град» Владимир спешил обзавестись святынями, привозимыми из таких великих центров христианства, как Константинополь (Царьград) или Солунь. По представлениям людей того времени, это ставило его в один ряд с ними. И наравне с реликвиями святого Димитрия Солунского (перенесёнными во Владимир при отце Юрия князе Всеволоде Большое Гнездо), частицей Страстей Господних и мощами святого Лонгина и святой Марии Магдалины (появившимися здесь при брате Юрия Константине), Владимирской иконой Божией Матери, написанной, по преданию, самим апостолом Лукой (её перенёс во Владимир Андрей Боголюбский), оказывались мощи «нового мученика Христова» Авраамия Болгарского. А их обретение становилось уже личной заслугой его, Юрия!
Летописец особо отмечает почтительное отношение князя Юрия Всеволодовича к «иноческому и священническому чину» и вообще к людям Церкви (27. Стб. 117) – это обязательное качество правителя того времени. В круг общения Юрия входили отнюдь не только церковные иерархии «свои», близкие к нему священнослужители, но и люди из других русских земель. Князь явно благоволил и «княжным», образованным людям. Мы уже говорили о его общении и, вероятно, переписке с выдающимся писателем того времени печерским иноком Поликарпом, одним из авторов Киево-Печерского патерика. Привечал князь, опять-таки как любой правитель Средневековья, странников и паломников, побывавших в святых местах, в том числе и на Святой земле. Имя «князя Георгия» – и, по всей вероятности, именно героя нашей книги – упомянуто в автобиографической приписке к статье «О ливане», сохранившейся в двух рукописях XIII и XVI веков. Текст этот предположительно датируют 1229–1238 годами, или даже точнее, 1229/30 годом (93. С. 105–106). Его автор, некий русский паломник, побывавший в Иерусалиме и купивший там «много ливана» (драгоценного ладана), посетил на обратном пути греческую Солунь (Фессалоники), где вёл беседы с неким «попином греческим». От него он и узнал о толкованиях одного из Отцов Церкви Афанасия Александрийского (IV век) на слова псалмопевца Давида, из которых следовало, что «ливан» – «жертва идольская» и «жилище бесовское».
…Яз же бе купил много ливана в Иерусалиме, – продолжал безымянный автор. – И то слышав, разсыпах (в другом списке: роздаях, то есть раздал. – А. К.), и зде пришед, сказах Георгию князю.
(93. С. 94—106)
Как видим, князя Юрия Всеволодовича (если, конечно, именно он упоминается в этой приписке) интересовали и такие, довольно отвлечённые темы. Одобрил ли он безымянного паломника или нет, пожалел ли о брошенной драгоценности или только подивился его глубоким познаниям в предмете, – неизвестно. Впрочем, настоящий ладан («темьян белый») был исключительной редкостью, и на Руси его не использовали и почти не знали.
Из Лаврентьевской летописи
В том же году благоверные князья Василько, и Всеволод, и Владимир (Константиновичи. – А. К.) послали к отцу своему Георгию и к епископу Митрофану за Кириллом, игуменом и архимандритом монастыря Рождества Святой Богородицы, дабы отпустил того на епископство в Ростов. И отпустил великий князь Юрий Кирилла на епископство в Ростов…
(27. Стб. 453)
Ростовский епископ Кирилл II сменил на кафедре своего тёзку Кирилла I. Он будет рукоположен в сан 6 апреля следующего, 1231 года в Киеве митрополитом Кириллом на церковном соборе в присутствии южнорусских иерархов и вернётся в Ростов в мае, торжественно встреченный всем городом. Епископ переживёт монгольское нашествие и оставит кафедру по своей воле в маститой старости в 1261 году (ум. 21 мая 1262). В страшном в истории России 1238 году именно ему суждено будет отыскать на реке Сити тело великого князя Юрия Всеволодовича, перенести его в Ростов и положить в ростовском Успенском соборе…
…В том же году великий князь Юрий женил своего старшего сына Всеволода на дочери Владимира Рюриковича, и венчан был в великой соборной церкви Святой Богородицы священным епископом Митрофаном 14 апреля, в воскресенье, на антипасху[123].
На свадьбу эту званы были родичи Юрия Всеволодовича из Южной Руси и в их числе зять Юрия, галицкий князь Василько Романович, прибывший вместе с влиятельным галицким боярином Мирославом «и иными» (28. Стб. 758). Так обозначилась сильная коалиция южнорусских и северорусских князей, в центре которой был великий князь Юрий Всеволодович. Его союзниками – через ряд продуманных династических браков – стали великий князь Киевский Владимир Рюрикович и галицкие князья Даниил и Василий (Василько) Романовичи. А вот отношения с черниговским князем Михаилом Всеволодовичем, напротив, оказались под угрозой – из-за всё больше обострявшейся его вражды с братом Юрия Ярославом.
Вернёмся, однако, к тексту Лаврентьевской летописи:
На той же Фоминой неделе в среду преставился Кирилл, епископ Ростовский[124], в монастыре Святого Дмитрия; тут и положен был 17 апреля.
В том же году 3 мая, на память святого Феодосия, игумена Печерского, в пятницу, во время святой литургии, когда святое Евангелие читают, в соборной церкви Святой Богородицы во Владимире затряслась земля, и церковь, и трапеза[125], и иконы задвигались по стенам, и паникадила со свечами, и светильники заколебались, и люди многие пришли в изумление… Было же так во многих церквях и домах Господних, было же так и в иных городах; и в Киеве-граде ещё больше того было трясение. А в монастыре Печерском церковь Святой Богородицы каменная на четыре части разошлась; были тут митрополит Кирилл, и князь Владимир (Рюрикович. – А. К.), и бояре, и киевлян множество, и люди сошлись, ибо праздник был, день святого отца Феодосия… Также и в Переяславле Русском каменная церковь Святого Михаила разошлась надвое, и свод трёх комар с кровлею упал, и иконы, и паникадила, и светильники разбились. И было так по всей земле в один день и в один час, во время святой литургии, месяца мая в 3-й день, в пятницу, на 4-й неделе по Пасхе…
Май этого года вообще исполнен был грозными знамениями, пугавшими людей:
Того же месяца, в 10-й день, в пятницу 5-й недели по Пасхе, некоторые видели, что восходящее солнце имело три угла, словно коврига; потом ещё меньше – словно звезда, и так исчезло, потом через некоторое время вновь взошло своим чередом.
Того же месяца в 14-й день, во вторник 6-й недели по Пасхе, во второй раз солнце начало исчезать на глазах у всех людей, и осталось его мало, словно месяц трёхдневный, и начало снова полниться. И многие думали, что по небу идёт месяц, потому что было тогда полнолуние; а другие думали, будто солнце вспять идёт, поскольку с севера на солнце набегали в южном направлении небольшие частые облака. В тот же день и час так же и ещё более грозно было в Киеве: все видели, что солнце стало месяцем, и появились столпы красные, зелёные, синие по обе стороны солнца; также с неба сошёл огонь, словно большое облако, над ручьём Лыбедью. Люди все уже отчаялись за свою жизнь, думая, что уже наступил конец, целуя друг друга и прося друг у друга прощение, и горько плакали, и возопили к Богу со слезами; и Бог милостью Своею перевёл страшный тот огонь через весь город без вреда, и пал тот в реку Днепр, где и погиб; так сказал нам бывший там очевидец.
(27. Стб. 454–455)
Солнечное затмение наблюдалось 14 мая 1230 года и было описано не только русскими, но и западными хронистами (131. Кн. 1. С. 116–120). А вот явление разноцветного огненного облака в Киеве над Лыбедью объяснения не нашло. 10-го же мая 1230 года солнечного затмения не было, хотя то, что описывает ростовский летописец, очень на него похоже. По мнению астрономов, в летописи может иметься в виду какой-то иной метеорологический феномен – например, деформация солнечного диска при его восходе, «что в народе носит название “играния солнца”» (131. Кн. 1. С. 116, прим. 1).
В том же году, месяца…[126] начали расписывать церковь Святой Богородицы в Суздале старанием священного епископа Митрофана – ту, что разрушил великий князь Юрий в епископство Симона, ибо обветшала сильно за много лет, и создал красивее прежней.
В том же году князь Святослав разрушил в Юрьеве церковь Святого Юрия каменную, которую построил дед его Юрий Владимирович и освятил великим священием – ибо также обветшала и развалилась.
(27. Стб. 455)
Юрьевский Георгиевский собор является одним из признанных шедевров древнерусского белокаменного зодчества. Он будет завершён строительством четыре года спустя, в 1234 году, и украшен изумительной каменной резьбой. («Благоверный князь Святослав Всеволодович свершил церковь в Юрьеве святого великомученика Георгия и украсил её паче иных церквей, ибо снаружи вокруг всей церкви по камню вырезаны святые весьма чудесно, кои сохранились и до сего дня» (40. С. 126) – это слова летописца конца XV века.)
Перестроенный в XV веке знаменитым русским мастером Василием Дмитриевичем Ермолиным собор этот и поныне украшает город Юрьев-Польский.
Удивительное дополнение в рассказ ростовского летописца внёс автор Тверской летописи XVI века. Он назвал имя мастера, возводившего храм (или руководившего возведением храма?) и украшавшего его каменной резьбой. И этим мастером оказывается… сам князь Святослав Всеволодович:
…а стояла та церковь 80 лет без лета[127]. И создал её Святослав чудну, резаным камнем, а сам был мастер.
(36. Стб. 355)
Современные исследователи древнерусской архитектуры признают это свидетельство достоверным (82), считая брата Юрия Всеволодовича единственным известным нам по имени русским архитектором XIII века (83). Если согласиться с этим суждением, то мы должны признать князя Святослава Всеволодовича личностью не просто необыкновенно разносторонней, но уникальной во всех отношениях, без преувеличения титанической (применяя к нему тот термин, который мы обыкновенно относим к людям Возрождения): удачливый полководец сочетался в нём не просто с выдающимся, но с непревзойдённым для своего времени зодчим.
В Юрьевском соборе по настоящий день хранится резная композиция, состоящая из трёх камней и известная как «Святославов крест», или «Святославово распятие». Сохранившаяся резная надпись на одном из камней гласит, что поставлен крест был самим князем Святославом – но, как явствует из надписи, отнюдь не в связи с построением собора:
В лето 6732 (1224?) месяца июня в 30 день на память святого Ио[ана] Воиника поставлен крест сей Святославом Всеволодичем. Аминь.
(86)
В надписи ошибка: память святого Иоанна Воина празднуется 30 июля, а не 30 июня (113. С. 395). Неясно и происхождение даты 6732 год. Исследователи древнерусской архитектуры высказывают мнение, что надпись была сделана позднее возведения Георгиевского собора, возможно, даже после смерти Святослава (82). Согласно же местному преданию, князь сам высек её в память о своём чудесном спасении во время бури, которая, как мы помним, обрушилась на его ладьи при возвращении из Болгарского похода в 1220 году.
Тем временем события в Новгороде приобретали всё более драматический оборот. Здесь начался голод, который усугублялся тем, что рассорившийся с новгородцами Ярослав Всеволодович занял Волок Ламский и вновь перерезал торговые пути, по которым в город поступали товары из «Низовских земель», в том числе хлеб.
Из Новгородской Первой летописи старшего извода
…Так воздал Господь Бог по делам нашим. На Воздвижение честного креста[128] побил мороз урожай по волости нашей, и оттого пришло горе великое: начали покупать хлеб по 8 кун, а ржи кадь по 20 гривен, а во дворах по 25, а пшеницы по 40 гривен, а пшена по 50, а овса по 13 гривен. И разбрелись град наш и волость наша, и полны были чужие города и страны братьями нашими и сёстрами, а те, кто остались, начали помирать. И кто не прослезится о том, видя мертвецов, по улицам лежащих, и младенцев, псами поедаемых…
(22. С. 69)
Число умерших превысило три тысячи, и это только те, кого хоронили в общей «скудельнице» (братской могиле) на средства нового новгородского архиепископа Спиридона (он занял кафедру в прошедшем, 1229 году). К тому времени Ярослав Всеволодович вступил в открытый конфликт с Михаилом Черниговским. Дело едва не дошло до войны, предотвратить которую удалось только общими усилиями княжеского сообщества и Церкви. Неправым во Владимире считали именно Михаила, который будто бы нарушил условия своего соглашения с Ярославом, но в чём состояли условия этого соглашения, опять-таки неизвестно. Юрий в споре брата и шурина вновь выступил миротворцем, и Ярослав на этот раз прислушался к слову брата.
Из Лаврентьевской летописи
…В то же лето приходил преосвященный митрополит всея Руси Кирилл к великому князю Юрию и к брату его Ярославу, и к Святославу, и к Константиновичам Васильку, Всеволоду и Владимиру, от киевского князя Владимира Рюриковича, а от черниговского князя Михаила пришёл епископ Порфирий; пришли с ними и игумен пречестного монастыря Святого Спаса в Киеве на Берестовом Пётр Акерович, и другой муж Владимира [Рюриковича] – стольник его Юрий. Эти трое приходили с митрополитом, прося примирить Михаила с Ярославом. Ибо Михаил был не прав, нарушая крестное целование Ярославу, и Ярослав хотел идти на Михаила. Бог же не допустил этого… Ибо послушал Ярослав брата своего старейшего Юрия, и отца своего митрополита, и епископа Порфирия и заключил мир с Михаилом, и была радость великая… Много же даров дали оба князя, Юрий и Ярослав, отцу своему митрополиту и епископу Порфирию и игумену Спасскому, и взяли благословение от них, и отпустили их каждого к своему князю.
(27. Стб. 454–456. Перевод А. Г. Кузьмина по: 54. С. 274–276)
Михаил согласился оставить Новгород. В декабре новгородцы прогнали его сына княжича Ростислава, а к Ярославу, смирившись, послали – звать его на стол «на всей воле новгородской». Однако, как показали дальнейшие события, примирение двух князей было лишь временным.
Из Новгородской Первой летописи старшего извода
…Ярослав же спешно пришёл к Новгороду, месяца декабря в 30-й день, и созвали вече, и целовал [князь] Святую Богородицу на грамотах на всех Ярославлих[129]. И, пробыв две недели, пошёл опять в Переяславль, взяв с собою младших мужей новгородских; а сыновей своих двух, Фёдора и Александра, посадил в Новгороде…
Но первый год княжения юных Ярославичей в Новгороде (Фёдору шёл двенадцатый год, Александру – одиннадцатый) был ознаменован ещё более страшными бедствиями – небывалым голодом, едва не выкосившим весь город, пожарами и мятежами.
…Что сказать или что возглаголать о бывшей на нас от Бога напасти?! Так что иные из простой чади людей живых резали и ели, а иные мёртвых мясо, с трупов срезая, ели, а другие конину, псину, кошек… иные же мох ели, ужей (?), сосну, кору липовую и лист ильмов[130], кто что промыслит; а иные ещё злые люди начали добрых людей дома поджигать, где рожь чуяли, и так расхищали имение их, вместо покаяния. И горше того зло было; видели пред очами своими гнев Божий: мертвецы по улицам, и по торгу, и по Великому мосту псами изъедены, не погребённые. И вторую скудельницу поставили на поле, в конце Чудинцевой улицы, и была та полна, в ней же и числа нет; и третью поставили на Колени, за Святого Рождества церковью, и та наполнилась, в ней же и числа нет… И покупали хлеб по гривне и больше, а ржи четвёртую часть кади покупали по гривне серебра; и отдавали отцы и матери детей своих за хлеб купцам. Горе же это было не только в нашей земле одной, но по всей области Русской, кроме одного Киева. И так Бог воздал нам по делам нашим.
…Того же лета открыл Бог милосердие Своё на нас грешных, сотворил милость Свою вскоре: подоспели немцы из-заморья с житом и мукою и сотворили много добра – а уже при конце был город сей…
(22. С. 70–71)
Масштабы несчастий поражают. Исследователи говорят о настоящей демографической катастрофе, поразившей Новгород, как раз в канун монгольского завоевания (124). По некоторым данным, город лишился не менее трети населения. Гибель целых семей привела к тому, что некоторые ремесленные традиции безвозвратно исчезли, остановилось каменное строительство.
О небывалом голоде, обрушившемся в тот год не только на Новгородскую, но и на соседние земли, сообщают и другие летописцы.
Из Московского летописного свода конца XV века
…Того же лета был мор силён в Смоленске: устроили четыре скудельницы, и похоронили в двух по 16 тысяч [человек], а в третьей 7 тысяч, а в четвёртой 9 тысяч. И было так в течение двух лет[131].
(40. С. 125)
Из Троицкой летописи
…В том же году голод был в течение двух лет по всей земле, и умерло множество людей.
(47. С. 311)
Из Псковской Первой летописи
…В том же году побил мороз жито повсюду, и был голод зол по всей земле, какого не бывало никогда: люди мёрли по улицам, и некому было хоронить их, и объедали их псы, словно скот мёртвый. И живые, мужья или жёны, приходили ко гробам, плача слезами горькими и говоря: «Лучше нам прежде сего часа горького помереть, а люто нам, видя сию тугу и печаль!» И конину тогда люди ели во святой пост. И про иное зло написал бы, но и так горько!
(48. С. 11; ср. 49. С. 78–79)
Северо-Восточная Русь сумела избежать голода, как, впрочем, избежали его и южнорусские земли. Сказались и различия в климате, и погодные условия, и, главное, устойчивость экономики, а последнее – несомненный результат той политики, которую проводили владимирские и суздальские князья ещё со времён Юрия Долгорукого и Андрея Боголюбского.