Из Лаврентьевской летописи

…Той же зимой, 5 января, в канун Богоявления, сгорели хоромы княжие и две церкви…

Тогда же, в январе, началась большая война русских князей с мордвой.

Если брат Юрия Ярослав хозяйничал на северо-западных границах Руси, то Юрию «досталось» восточное направление. И надо признать, что на этом направлении он действовал не менее наступательно, чем брат. После победы над Волжской Болгарией и заключения мира с болгарами пришла очередь мордвы. Войны с ними продолжались почти до самого монгольского нашествия на Русь. Однако покорить мордовские племена Юрию так и не удалось.

Прошлогодний поход воеводы Еремея и князя Василька Константиновича, прерванный в самом начале из-за проливных дождей, результатов, естественно, не дал. На этот раз Юрий привлёк гораздо большие силы (включая полки сильнейших князей Северо-Восточной Руси) и сам встал во главе собранной им рати. Мы уже говорили о том, что это не частый случай в его биографии.

Мордовские племена были в то время разобщены. Два князя, Пургас и Пуреш (соответственно, правители эрзян и мокшан – двух этнических групп мордвы), враждовали друг с другом, причём первый опирался на поддержку Болгарского царства, а второй – на русского князя. Этим и воспользовался Юрий Всеволодович. Удар союзной рати был нацелен на Пургасову волость. Как предполагают, она располагалась в районе Старого Кадома на реке Мокше (в нынешней Рязанской области), где и поныне существует село Пургасово, а ещё в XVII веке известно было некое Пургасово городище (122. С. 207). Любопытно, что там имелось и какое-то русское население: летопись упоминает некую «Пургасову Русь», очевидно, подчинявшуюся мордовскому князю (27. Стб. 451).

Войны с мордвой всегда были делом нелёгким. Мордовские племена отличались воинственностью и особой свирепостью. «Это – язычники и настолько жестокие люди, что у них тот человек, кто не убил многих людей, ни за что не считается»; и даже «тому, кто не убил человека, не позволяют жениться» – такие слухи передавал проезжавший через их страну венгерский монах-миссионер Юлиан (2. С. 82). Полтора десятилетия спустя, когда отряды из мордвы (равно как и из половцев-кипчаков, ясов-алан и других покорённых народов) войдут в состав монгольских армий, именно их, «морданов», будут особенно страшиться европейцы (18. С. 154, 175). Ну а в своей-то лесной стране мордовские воины готовы были встретить врага во всеоружии. И если начало войны было за русскими, то продолжение её оказалось для Юрия крайне неудачным.

…Того же месяца [января] в 14-й день великий князь Юрий, и Ярослав, и Константиновичи Василько и Всеволод, и муромский князь Юрий Давыдович пошли на мордву; войдя в Мордовскую землю, в Пургасову волость, жито пожгли и потравили, и скот перебили, [и] полон отослали назад. А мордва убежала в свои леса, в крепостицы, а кто не убежал, тех перебили Юрьевы младшие [дружинники], напав в 4-й день января[116]. На следующий день, увидев это, младшие Ярославовы, и Васильковы, и Всеволожи [дружинники], утаившись, заехали глубоко в лес, и мордва, дав им путь, сама обошла их лесом [и], окружив, перебила их, а иных схватив, бежала в крепостицы свои, и там их убила, и князьям нашим не с кем было воевать.

А болгарский князь пришёл было на Пуреша, ротника[117] Юрьева, и услышав, что великий князь Юрий с братьями жжёт сёла мордовские, бежал ночью прочь. А Юрий с братией и со всеми полками возвратился восвояси в добром здравии.

Той же зимой князь Юрий послал брата своего Святослава в Переяславль Русский на стол[118].

Весной война возобновилась. Теперь уже восточная окраина Владимирского княжества подверглась нападению мордвы. Но если в мордовских лесах Юрий чувствовал себя неуютно и по большому счёту успеха добиться не смог, то дома он повёл себя куда искуснее. У великого князя нашлось достаточно серебра, чтобы добыть победу, что называется, «чужими руками». Так и произошло – хотя и не сразу. Юрий сделал ставку на противника Пургаса, мокшанского князя Пуреша:

…В апреле пришла мордва с Пургасом к Новгороду (Нижнему. – А. К.). И отбились от них новгородцы; [они же] подожгли монастырь Святой Богородицы и церковь, которые были вне града. В тот же день и отошли прочь, забрав многих своих убитыми.

В то же лето победил Пургаса Пурешев сын с половцами и перебил мордву всю и Русь Пургасову, а Пургас едва бежал с немногими.

В тот год рожь не уродилась по всей земле нашей, и был хлеб дорог.

(27. Стб. 451)

Как видим, «мордовская» политика Юрия отличалась избирательностью и отнюдь не сводилась к войне. Более того, можно говорить и о предпринимаемых им миссионерских усилиях в отношении этих «закоренелых язычников», как характеризует мордовские племена венгерский монах-доминиканец Юлиан. В русских летописях об этом ничего нет – может быть, потому, что усилия эти ни к чему не привели (или, вернее, не успели ни к чему привести). Но вот Юлиан, проезжавший через мордовские земли в 1236 году, определённо писал о переговорах владимирского князя с какими-то мордовскими племенами относительно их возможного крещения:

…Узнав от своих пророков, что им предстоит стать христианами, они послали к князю великой Ландемерии (это соседняя с ними русская страна), чтобы он послал к ним священников окрестить их.

Правда, сам Юлиан (или, скорее, записавший с его слов рассказ о его первом путешествии на восток некий брат Рихард) непременно стремился подчеркнуть торжество католичества над православием, а потому и «князь великой Ландемерии», то есть Владимира, выглядит у него жалким апологетом Римской церкви, отказывающимся выполнить просьбу язычников и переадресующим её Риму:

«Не мне надлежит это делать, а папе римскому, – отвечал он будто бы мордовским послам. – Ведь близко время, когда все мы должны принять веру римской церкви и подчиниться её власти».

(2. С. 82)

Таким хотелось бы видеть владимирского князя латинянам. Но в действительности Юрий Всеволодович, напротив, показал себя ярым противником Римской церкви. Оказывается, противостояние с ней давало о себе знать в то время не только в Прибалтике или Карелии, но и к востоку от Владимиро-Суздальской Руси. И тот же Юлиан прямо писал об этом, рассказывая о втором своём путешествии на восток как раз накануне монгольского нашествия на Русь. Попытки миссионеров-доминиканцев проповедовать свою веру язычникам-венграм (уральским уграм) вызвали гнев великого князя:

…Не умолчу и о следующем. Пока я вновь находился при римском дворе, [на пути] в Великую Венгрию меня опередили четверо братьев моих. Когда они проходили через землю Суздальскую, им на границе этого царства встретились некие бежавшие перед лицом татар венгры-язычники, которые охотно приняли бы веру католическую, лишь бы добраться до христианской Венгрии. Услышав об этом, вышесказанный король суздальский вознегодовал и, отозвав вышеуказанных братьев, запретил им проповедовать римский закон помянутым венграм, а вследствие того изгнал вышесказанных братьев из своей земли, однако без неприятностей.

(2. С. 89)

Увы, но страшное нашествие Батыя 1237/38 года заставило отложить все планы относительно возможной христианизации соседних с Русью племён, сделав споры православных и латинян на время неактуальными. Но то, что такие планы имелись и разговоры о возможном распространении православной веры к востоку от русских границ велись, заставляет нас взглянуть на князя Юрия Всеволодовича с новой, неожиданной стороны.

* * *

Но мы забежали вперёд. А между тем осенью того же 1229 года, уже после завершения Мордовской войны, произошло весьма неприятное для Юрия Всеволодовича событие – он рассорился со своими ближайшими родственниками, участниками недавнего похода на Пургаса, – братом Ярославом и племянниками Константиновичами.

Летопись рассказывает об этом так:

В том же году Ярослав, слушая неких обманщиков, усомнился в брате своём Юрии и отлучил от Юрия трёх [братьев] Константиновичей: Василька, Всеволода, Владимира – и надумал стать против Юрия, брата своего. Но Бог не допустил злу свершиться: благоразумный князь Юрий созвал их на съезд в Суздаль, и, примирившись между собою, поклонились все Юрию, признавая его отцом и господином себе; и целовали крест 7 сентября, в канун Рождества Святой Богородицы. И праздновали Рождество Святой Богородицы у священного епископа Митрофана, [и] были веселы, и разъехались, одарены, с мужами своими.

Итак, дело едва не дошло до войны.

Что стало причиной ссоры, остаётся только гадать. В. Н. Татищев, например, полагал, что Ярослав Всеволодович, «по смусчению клеветников, злобствовал тайно на брата Юрия» за то, что тот способствовал вокняжению в Новгороде своего шурина Михаила Всеволодовича, а его, Ярослава, изгнанию (141. С. 224).

Вражда между Ярославом и Михаилом Черниговским в тот год действительно обострилась. В Новгороде пострадали сторонники Ярослава, кому-то пришлось бежать из города. Ещё из Новгорода Михаил послал к Ярославу, требуя от того отступиться от Волока, прежнего новгородского владения, и от всего, что Ярослав занял силой.

Ярослав ответил отказом:

– Того не отступаю, а крест не целую. Вы – по себе, а я – по себе!

(22. С. 68)

Принимал ли какое-то участие в этом конфликте Юрий Всеволодович? Неизвестно. Но то, что он пытался примирить Михаила и Юрия, весьма вероятно. И именно это мог поставить ему в вину Ярослав, ждавший от брата безусловной поддержки.

Возможно, впрочем, что непонимание и вражда между братьями, раньше всегда державшимися друг друга, возникли ещё во время Мордовского похода: ведь люди Ярослава и князей Константиновичей приняли тогда смерть – в отличие от людей Юрия. Это надлежало принять во внимание при разделе добычи; но было ли это принято во внимание? А ведь споры даже после успешных походов, и именно по случаю дележа «сайгатов» (трофеев), были нередки в истории домонгольской Руси. А возможно, причины ссоры коренились глубже и объяснялись чрезмерными амбициями Ярослава, потерявшего новгородский стол. Кто знает, может быть, он втайне мечтал о великом княжении и для этого пытался заручиться поддержкой племянников?

Юрий же в очередной раз сумел проявить и свои дипломатические способности, и своё миролюбие. И, как всегда, сумел опереться на авторитет Церкви в лице епископа Митрофана, который оказался на его стороне. Так или иначе, но конфликт был улажен. Правда, для этого потребовалось новое, особое целование креста – событие, в общем-то, экстраординарное. Наверное, Константиновичи целовали крест великому князю искренне, с чистым сердцем. А вот насчёт Ярослава сказать что-либо определённое труднее.

Но продолжим рассказ Лаврентьевской летописи. Оказывается, в это время Ярослав вступил в конфликт не только с братом Юрием, но и с ростовским епископом Кириллом. В тот же день 7 сентября, в который проходил княжеский съезд, в том же Суздале состоялось судебное разбирательство («некая тяжа»), которое судил Ярослав, и в результате этого разбирательства все богатства, которыми обладал владыка, были у него отняты. Богатства же эти были огромны, ибо, по словам летописца, епископ Кирилл «богат был зело кунами (деньгами. – А. К.), и сёлами, и всем товаром, и книгами, и, попросту сказать, так был богат всем, как ни один епископ в Суздальской области».

Потеря имущества совпала для Кирилла с тяжёлой болезнью. Судя по симптомам, описанным ростовским книжником, владыка заболел проказой – этим страшным бичом Средневековья. Случившееся заставило Кирилла покинуть кафедру и удалиться на покой. Летопись рассказывает об этом так:

В том же году Кирилл, епископ Ростовский… оставив епископию, пришёл в Суздаль, к Святому Дмитрию[119], в свою келью, хотя лечить свою немощь, которая была у него внутри: так что лицо у него изменилось, словно почернело от болезни, губы утолстились и нос. К тому же ещё пришло на него искушение, словно на Иова: в единый день, 7 сентября, всё богатство было отнято у него некою тяжбою…

Он же за всё то воздал Богу хвалу, постригся в схиму в 16-й день того же месяца, и наречено было имя ему Кириак. А что осталось у него, то раздал любимцам и нищим.

(27. Стб. 451–452)

Только ли болезнь стала причиной «тяжи» и извержения епископа из сана? Или же Кирилл – в отличие от владимирского епископа Митрофана – занял не ту позицию в конфликте между Юрием и его братом и племянниками? И не на него ли была возложена вина за этот конфликт, не он ли – может быть, как раз из-за своей болезни – был выбран, так сказать, «крайним»?

И ещё о двух событиях этого года сообщает летописец. Об одном – мученической гибели в столице мусульманской Волжской Болгарии некоего христианина Авраамия, «нового мученика Христова», – речь пойдёт ниже, ибо перенесение его останков во Владимир в следующем, 1230 году станет важным событием владимирской истории. Пожар же Великого города болгар (столицы царства), случившийся вскоре после его смерти, был расценен на Руси как Божие возмездие за совершённое убийство.

О втором событии, хотя оно напрямую опять-таки было связано с Болгарией, а не с Русью, надо сказать особо.

Прошло всего шесть лет с первого появления татар у русских границ. Кому-то могло показаться тогда, что ужас, пережитый после Калкского побоища, никогда не повторится, что татары ушли навсегда. И вот этот страшный враг вновь дал о себе знать – пока что далеко от Руси. Но летописец, теперь уже хорошо понимавший, какую угрозу таят в себе «незнаемые языки», воспроизводил любое известие о них с особой тщательностью:

…В том же году саксины[120] и половцы прибежали с Низа к болгарам от татар. И сторожи болгарские, перебитые татарами, прибежали от реки, называемой Яик[121].

(27. Стб. 453)

Очевидно, это был тот самый поход «в сторону Кипчака, Саксина и Булгара» 30-тысячного войска монгольских полководцев Субедея и Кугедея, о котором сообщал в своём фундаментальном «Сборнике летописей» персидский учёный и государственный деятель конца XIII – первых двух десятилетий XIV века Фазлаллах Ибн Абу-л-Хейра Рашид ад-Дин (51. С. 21). И о нём же под 627 годом хиджры (1229/30 годом нашей эры) поведал арабский историк XIII века Ибн Васил:

В 627 году вспыхнуло пламя войны между татарами и кипчаками.

(52. С. 73).

Война постепенно приближалась к русским границам, хотя Западный поход монгольских армий ещё не был объявлен.

А что же великий князь Юрий Всеволодович? Он, несомненно, понимал опасность, исходящую от «неведомых языков», приближающихся с востока. Как понимали её и правящие круги Болгарского царства. Именно 1229 годом летописи XV–XVI веков датируют заключение мира между двумя государствами:

…В том же году болгары поклонились великому князю Юрию и запросили мира, [ибо] за шесть лет розмирие было [между ними]; и заключили мир с ними, и заложниками обменялись; и людей их отпустили, а своих людей у них забрали. И крест к ним целовали, а болгары по своей клятве – знать[122] и вся чернь.

(47. С. 311; 38. С. 54)

Военных столкновений с Болгарским царством после 1229 года у великого князя Юрия Всеволодовича действительно не будет. Да и передачу во Владимир останков мученика Авраамия в следующем, 1230 году можно рассматривать как акт доброй воли со стороны болгарских властей. Но до полноценного союза и совместных действий против общего врага в решительную минуту дело так и не дойдёт.