Из Летописца Переяславля Суздальского
В том же году владимирцы с князем своим Юрием изгнали Иоанна из епископии, за то что неправо творил, а Симона поставили епископом, игумена [монастыря] Святого Рождества…[34] во граде Владимире.
В том же году поставили епископом Пахомия во граде Ростове, бывшего игумена [монастыря] Святых Петра и Павла.
В том же году заложил Константин церковь соборную Святой Богородицы во граде Ростове[35].
(45. С. 132)
Как видим, вражда братьев привела к тому, что единая прежде Ростово-Суздальская епархия распалась на две – Владимиро-Суздальскую и Ростовскую.
Летописец не говорит о том, что явилось причиной ссоры Юрия Всеволодовича с епископом Иоанном и что именно тот «неправо творил». Но очень похоже на то, что причиной его изгнания из Владимира как раз и стало нежелание владыки мириться с разделом епархии и созданием новой епископской кафедры.
Летописи по-разному передают детали произошедшего. Так, согласно Лаврентьевской (ростовской по происхождению), Иоанн удалился в Боголюбов монастырь, недалеко от Владимира. Московский же летописный свод конца XV века сообщает, что бывший владыка, «оставив епископию, ушёл в келию в Суздаль, к Козьме и Дамиану, и был черноризец» (40. С. 110). Неизвестно и то, кто первым – Юрий или Константин – поспешил утвердить своего ставленника в Киеве. Там согласились и с созданием новой епархии, и с обоими кандидатами – можно не сомневаться, что за немалую «мзду» от обоих князей.
Новым ростовским владыкой стал духовный отец князя Константина Всеволодовича Пахомий, постриженник киевского Печерского монастыря и бывший игумен ростовского Петропавловского. Первым же епископом Владимирским стал игумен Симон.
Это был человек далеко незаурядный. Тоже бывший постриженником киевского Печерского монастыря – настоящей «кузницы кадров» древнерусского епископата, он был возведён в игумены ранее 1205 года по воле Всеволода Большое Гнездо и одновременно являлся духовником тяжелобольной супруги князя Всеволода Марии. Суздальский летописец называет его «блаженым, и милостивым, [и] учительным» (27. Стб. 448). В русскую историю епископ Симон вошёл как выдающийся писатель, один из авторов Патерика Киево-Печерского монастыря – одной из самых чтимых книг древней Руси. Основу Патерика составила его переписка с печерским же постриженником Поликарпом, пытавшимся без благословения игумена покинуть монастырь и занять одну из пустующих епископских кафедр. Симон резко обличает столь недостойное инока поведение (1. С. 99—103; 5. С. 354–363) и в этой связи приводит рассказы из жизни прежде бывших печерских монахов; другие рассказы о них же приведены в посланиях Поликарпа печерскому игумену Акиндину. Между прочим, как выясняется из Патерика, Поликарп тоже был хорошо известен князю Юрию Всеволодовичу («Знай, что почитают тебя здесь князь, и бояре, и все друзья твои», – обращается к Поликарпу Симон: 5. С. 355), и тот даже хотел сделать его «сопрестольником» (то есть владычным наместником)[36] самого Симона, но Симон отговорил князя.
Да если бы ты был достоин такого сана, я не отпустил бы тебя от себя, – писал Симон Поликарпу, – но своими руками поставил сопрестольником себе в обе епископии – во Владимир и в Суздаль[37], – как и князь Георгий хотел; но я воспрепятствовал ему в этом, видя твоё малодушие
(5. С. 361. Перевод Л. А. Дмитриева)
Симон находился в переписке и с другими образованными людьми, в частности с княгиней Анастасией-Верхуславой Всеволодовной, сестрой Юрия. С самим же великим князем Юрием Всеволодовичем Симон установил самые добрые отношения, считая себя во многом обязанным ему. Не случайно, говоря о Юрии Всеволодовиче, один из летописцев назовёт Симона «его епископом» (40. С. 116). Но, как видно из процитированных выше слов самого Симона, великий князь прислушивался к словам своего епископа и – по крайней мере, в церковных делах – поступал в соответствии с его советами.
Пройдёт несколько лет – и Симон последует за князем в ссылку в Городец на Волгу, а во Владимир вернётся с ним же, с Юрием. Его поддержка во многом окажется спасительной для Юрия.
Из Лаврентьевской летописи
…В том же году родился сын у Константина Владимир, а в святом крещении нарекли ему имя Дмитрий…
В том же году христолюбивый князь Константин заложил церковь каменную в Ростове на своём дворе во имя Святых мучеников Бориса и Глеба.
(27. Стб. 438)
Как считают историки архитектуры, церковь Бориса и Глеба в Ростове, построенная из красного кирпича – плинфы, была возведена той же артелью мастеров, которая строила собор Княгинина монастыря во Владимире (128. С. 136). Позднее, видимо ими же, были возведены ещё две церкви в Ярославле – уделе Константина Всеволодовича: церковь Успения (1215) и собор Спасского монастыря (освящён в 1224-м). Останки церкви Бориса и Глеба – чуть ли не древнейшее сохранившееся сооружение Ростова Великого. Однако увидеть их нельзя: они скрыты внутри вала, на котором возвышается позднейшее здание церкви Бориса и Глеба, XVIII века, ныне наполовину разрушенное.
К событиям, происходившим в Новгороде, князь Юрий Всеволодович присматривался очень внимательно, хотя пока что они напрямую его не касались.
Из Новгородской Первой летописи старшего извода
Месяца февраля в 1-й день, в неделю сыропустную, гром был после заутрени, и все слышали; и потом тогда же змея видели летящего[38].
В тот же день князь Мстислав пошёл с новгородцами на чудь на Ереву[39], сквозь землю Чудскую, к морю: сёла их разорил и засеки их захватил. И встал с новгородцами под городом Воробьиным, и чудь поклонилась ему. Князь же Мстислав возложил на них дань: и дал новгородцам две части дани, а третью часть [дал] дворянам своим[40]. Были же тут и псковский князь Всеволод Борисович с псковичами, и торопецкий князь Давыд, Владимиров брат[41]; и вернулись все в здравии со множеством полона.
(22. С. 52–53)
Это был не первый успешный поход Мстислава Новгородского в земли эстов. За два года до этого он ходил с теми же новгородцами на «чудь, рекомую Торму», на крепость Медвежью голову (Оденпе, ныне Отепя), и столь же успешно: взял дань с эстов, «и пришли все в здравии» (22. С. 52). Походы эти были вызваны в первую очередь усилением крестоносной агрессии в земли эстов; продвижение рыцарей из основанного в Риге в 1202 году Ордена меченосцев на восток Прибалтики угрожало владениям Новгорода и Пскова.
Об упомянутом в Новгородской летописи походе на Ереву сохранился рассказ в «Хронике Ливонии». Здесь он, правда, датирован 1211/12 годом.
Когда великий король Новгорода Мстислав услышал о тевтонском войске в Эстонии, – сообщает ливонский хронист Генрих, – он тоже поднялся с пятнадцатью тысячами воинов… и осадил замок Варболе и бился с ними несколько дней. Осаждённые обещали дать ему семьсот марок ногат[42], если он отступит, и он возвратился в свою землю.
(19. С. 120. Перевод В. И. Матузовой и Е. Л. Назаровой)
Однако уже в следующем, 1215 году Мстислав Удатной «по своей воле» покинул Новгород и отправился к своей родне в Киев. («Есть у меня дела в Руси. А вы вольны в князьях!» – такие его слова, обращённые к новгородцам, передаёт Новгородская летопись.) И в поисках князя, способного оборонять город в случае новой войны, новгородцы обратились к суздальским князьям, а именно к брату Юрия Ярославу Всеволодовичу.