Америка! Из-за горизонта наплывают тучи, превращаются в темные завалы, черные кучи, серые волны; весь запад затянут этими массами; вскоре в них начинают свою игру водовороты и течения, но движение внезапно прекращается, когда тучи обволакивают всю неподвижную скалистую материю, тяжкую громаду глыб и оставляют нашему взору лишь сверкающие в вышине белоснежные пятна горных вершин. Америка! В Аргентине необъятность американского континента и его мощь проявляются, по крайней мере, дважды: сначала, реками Парана и Уругвай, реками, не имеющими ни конца ни края, которые, сколько не плыви к их истокам, не становятся у́же, реками, подобными доисторическим гадам, и в другой раз, когда ты приближаешься к Кордильерам. Запакованный в несущемся автомобиле, я смотрю, и мне на память приходят записки одного немецкого офицера о битве в Ютландии, которые я читал много лет назад. Он попытался передать ужас, который охватил его, когда германские крейсера, преследуя уходящую эскадру адмирала Битти, вдруг оказались перед развернутым фронтом всего английского флота. Горизонт, – писал он, – был затянут черным дымом от рейда, которому не было конца и который в своей недвижности скрывал разрушительный напор… Вот точно так же эти стены, эти вершины, застывшие вдали, давят своей неподвижностью. И если, подъезжая к берегам Тихого океана в Чили, ты мог поклясться, что ты добрался до конца света, здесь ты точно знаешь, даже можешь поклясться, что горы эти, берущие начало на Огненной Земле, обязательно дойдут до самого дальнего американского севера, потому что есть в их природе что-то такое, что не позволяет тебе думать иначе. Такую вот монументальность источает эта стена, вымахивающая в некоторых местах до 8000 метров и лишь на дюйм ниже, чем Гималаи. Это что-то слишком космическое… слишком географическое… и слишком далекое… удаленность и громада переплетаются в непостижимый синтез, наличие этих гигантов тяготит тем больше, чем они дальше от нас.

Но вскоре эти большие вершины прячутся за менее высокими, теми, что поближе. Въезжаем в сады, виноградники. Начинается город Мендоза. Вполне нормальный город с вполне нормальными улицами и вполне нормальными постройками, а гостиница, у ворот которой мы останавливаем-ся, обычная аргентинская гостиница (тот хотя бы плюс, что в каждом номере есть ванная комната, и вода – горячая и холодная). Распаковываюсь, моюсь, выглядываю в окно: гор нет, будто и не было их никогда, но свежий воздух бодрит. Мы на высоте 2000 метров, в два раза выше, чем в Закопане. И вдруг откуда-то резкий свист и грохот барабана. Что это?

Мы растеряны: вроде как сиеста сейчас! Вижу: по улице медленно шествует «мурга», т. е. группка из нескольких подростков с лицами, вымазанными углем, в странных одеяниях из тряпок и перьев… барабан гремит, мурга прыжками движется по центру тротуара, кривляясь и дурачась, разрезая воздух перед собой пронзительным писком свистулек. Карнавал! Мы совсем забыли, что сегодня первый день карнавала!

Стучусь в номер к полковнику. Что делать будем? Полковник принимает решение:

– Ничего не поделаешь, все равно глаз не удастся сомкнуть. Придется поучаствовать.

Легко сказать – поучаствовать. Как? Да и что это значит – поучаствовать в аргентинском карнавале? В сумерки выходим в город: по залитой светом улице (карнавал ведь!) проходит шествие, едут телеги с чудовищами, с масками – сколько раз все это видели мы в кино! Летят конфетти. Гром барабана каждый раз возвещает появление новой мурги, новой группы поющих и танцующих. Свист, грохот, пение, шутки, молодые люди поливают девушек ароматизированной или просто водой… и тут появляется громадных размеров черный конь, а на нем неподвижно стоит голый черный мальчик… потом провозят антикварный форд, вокруг которого господа в цилиндрах, с усами… Безумие!.. И все же грустно… И все же скука и тщета и меланхолия… о, сколь трагичен этот аргентинский карнавал!

Иностранные гости много раз говорили правду, которую теперь уже знают все, которую вам сегодня расскажет любой из этих дурачащихся арлекинов: мы не умеем веселиться! Веселье как будто не имеет к ним отношения – они участвуют в организации веселья, но в самом веселье участия не принимают, не веселятся, они что-то типа шариков над толпой. У этих горожан нет «рыцарской фантазии» а ля Кмичиц, вот они и растворяются в безграничной меланхолии и однообразии пампы, окружившей их города.

Но что это?! Внезапно в толпе рождается нечто артистическое: состоящая из шпингалетов возраста 10–14 лет мурга замерла, барабан затих, мальчики в странно изысканных прекрасных позах театрально застывают, и тогда барабан раздается снова, но уже тише, малышня вытягивает руки, таращат глаза и пианиссимо, аккуратно, элегантно, декламируют строфу, слов которой я не разберу, но подана она прекрасно, с каким-то приглушенным шармом, иронично, поэтично. Удар барабана, один-единственный. Группа просыпается, делает несколько танцевальных движений, слегка обозначенных, но замечательно отточенных; вот так, танцуя, они легко интонируют вторую строфу. Все это выглядит безупречно и прекрасно, потому что на наше счастье это никакой не фольклор, никакое не народное искусство, а лишь насмешливый, немного циничный, аутентичный жанр детей из предместий больших городов, с панели, – чистый как раз потому, что он нечистый. Вот такая Аргентина восхищает меня.

А потом до моих ушей долетает откуда-то польское:

– Ну ты глянь, во растяпы, едва шевелятся!

Оглядываюсь вокруг, так и есть: блондин, в очках, критически настроенный и недовольный, она пухленькая, сразу видно – хозяйка, у которой всё на своем месте. Но это строгое суждение в адрес моих танцоров сразу обнаруживает (уж не помню, в который раз) глубокое расхождение во мнениях относительно Аргентины между мною и другими присутствующими здесь поляками. В моем понимании аргентинцы – люди психически очень непростые, трудные, даже загадочные, способные на многие удивительные и неожиданные вещи, утонченные, полные комплексов, обогащенные необычным смешением рас и культур. Беспомощность их литературы, неспособной достичь узловых пунктов их психики, еще больше, думаю, увеличивает их таинственность, их неприступность.

Прибывший сюда после войны из Англии или Франции поляк представляет Аргентину как нечто примитивное, чем не стоит даже заморачиваться и чем можно пренебречь. Это ничего, что на каждом шагу он видит благосостояние, уровень жизни, чистоту, ухоженность, которые Польше даже не снились. Ничего, что количество автомобилей в одном лишь Буэнос-Айресе в несколько раз превышает количество автомобилей во всей Польше. Ничего, что местное метро лучше парижского, что дома более современны и что здесь много высотных домов по нескольку десятков этажей, а дом в несколько этажей без лифта просто немыслим. И все же, несмотря на это, поляк будет относиться к аргентинцам с высоты своей «европейскости», потому что так к ним относится француз или англичанин. Вообще европейское зазнайство в Америке столь же высокое, сколь и кретинское, и приходится только удивляться сдержанности местных жителей, с которой они переносят это невежество.

Европейцу – в том числе и поляку – здесь все не нравится, он все знает лучше, рассказывает сказки о Европе, вот там, дескать, культура, там цивилизация, там жизнь! Еще полбеды, если так говорит парижанин. Но варшавянин! Впрочем, и Париж совсем не такой уж сказочный! Побывал там недавно мой друг, Станислав Одынец, после многолетней жизни в Аргентине. Вернулся разочарованный. И хоть у него не было тех трудностей с ночлегом, что у довоенного аргентинского посла в Австрии, который при его высоком росте боялся ночью ноги вытянуть, чтобы не нарушить границу и не попасть в соседнюю страну, но в любом случае смешная миниатюрность и теснота Европы очень его разочаровали. «Париж слишком маленький, – говорил он, – все здесь мелковатое и к тому же слишком грязное и старосветское. Ванные ужасные. Люди не моются!»