Что ж, карнавал так карнавал! Маски, арлекины, пьеро, чудовища, выхваченные из темноты светом ламп, под дождем конфетти – и вся эта толпа, «отрабатывающая» в поте лица карнавал! Аргентинец (который, как мы помним, родился в воскресенье и вообще не горит желанием работать), чаще всего трудится, когда предается забавам. Вот только забаву эту они отрабатывают так, будто она вовсе не их забава, декламируют этот карнавал как придуманный кем-то другим и навязанный им стишок.
Мы с полковником продвигаемся через мельтешение и шум, словно пьяные, хотя и не пьяные – это имитация пьянства. Вдруг кто-то хватает меня за руку.
Каналь Фейхоо! Замечательный аргентинский писатель, который, как и все они, пытается расшифровать особенность народа и ответить на основной вопрос аргентинской литературы: кто мы? Какова наша действительность?
На севере страны, где меньше заметно влияние иммигрантской стихии, эти вопросы становятся навязчивой идеей, и к ним присоединяются другие, болезненные: почему мы такие неоригинальные? Почему Латинская Америка не творческая? Почему у нас нет великих людей, гениев, почему мы вынуждены повторять все за Европой и за Штатами? «Пока мы не откроем нашей настоящей сущности, – говорил мне один житель Сантьяго, – мы не бу-дем способны на настоящее существование». Они страстно ищут эту суть во всех своих индейских и испанских праначалах, в лабиринте рас, наследий, культур, которые пересеклись здесь. Иногда ненависть к Европе, желание обрести свою реальность, ввергает их в глупость. «Нам фрейдизм не нужен, – говорил мне один студент из университета Тукуман, – это европейское изобретение, а здесь вам не Европа, здесь Америка!» Я же старался объяснить им, что сущность целого народа или отдельного человека проявляется не через анализ, даже детальный, а только в ходе действия: «Начните действовать, – говорил я, – не заботясь о схемах, и тогда вы узнаете, кто вы. Не смешите всех теоретическими выкладками, что вы, дескать, такие-то и такие и поэтому искусство ваше должно быть таким-то и таким. Искусство как человек – само для себя непредсказуемо. Не творите литературу в соответствии с программой, пишите свободно, не заморачивайтесь культурой, наследием, теориями, пишите отвязно, смело – и только тогда вы узнаете, на что вы способны. Нельзя стать творческим в соответствии с программой».
Каждый раз, когда я излагал эти здравые мысли, мне на ум приходила Польша, где созидают как раз «в соответствии с программой»… Сегодняшнему поляку точно указано «каким он должен быть», и в соответствии с этим марксистским рецептом варится живая непредсказуемая творческая индивидуальность народа. Ах, теории! Ах, эта проклятая бумага, которой нас кормит абстрактный интеллектуализм! Когда же и нам будет можно немножко пожить, так пожить, чтобы мы наконец узнали, чего мы хотим от жизни, а чего не хотим. И здесь, в Америке, беспомощная молодежь ищет бумажные решения, и там, в Польше, нас тоже душат теория, идеология, силлогизм, абстракция. Вечное нюхание цветов душой, а не носом, интеллектом, а не носом, знанием, а не носом! В отсутствии прямого отношения к жизни, в подчинении жизни теории, программе и схеме как раз и есть причина культурной второразрядности всех второразрядных народов мира – народов робких, народов стеснительных. Только тот творец, кто сталкивается с жизнью напрямую.
Впрочем, справедливости ради скажем, что кое-кто из этих исследователей аргентинской души многое сделал и заслуженно стяжал континентальную славу, то есть славу на всю Южную Америку. В число этих немногих известных специалистов входит и Каналь Фейхоо, который к тому же большой мой приятель. Мы похлопываем друг друга по плечу, что в Аргентине является проявлением особой нежности.
– Какая судьба занесла вас сюда? – спрашиваю я его.
– Приехал по делам (Каналь работает адвокатом). Пойдем со мной. Тут рядом проходит слет поэтов из Катамарки, а заодно и конкурс красоты.
Идем. Входим в большой сарай (прошу прощения, но по-другому это не назовешь) в глубине рощи. На эстраде восседают человек десять, пожилых, с театральными лицами. Публика занимает лавочки, жует сэндвичи и запивает кока-колой. Обстановка страшная: то и дело раздается дикий свист и топот шпаны, прибывшей на этот конкурс красоты не совсем с эстетическими целями. Впрочем, вынужден признаться, что даже аргентинское хулиганье имеет свой шарм, не лишено своеобразного изящества. За гардиной дрожащие от холода и волнения кандидатки на звание королевы красоты, у каждой через плечо широкая лента с надписью, подпрыгивают и трепещут, словно бабочки. Каналь ведет нас к группе молодых людей, расположившихся под стеной в самых причудливых позах – это поэты, которые должны освятить выбор королевы декламацией своих произведений. Аргентинская провинция часто устраивает такие поэтические и вообще эстетические представления, что, между прочим, на руку молодым адептам музы, потому что такого поэта, который стал поэтом после того как поместил в местной газете пять коротеньких ассонансных стихотворений, начинают приглашать и в другие уголки республики на артистические встречи, конкурсы и фестивали в порядке «культурного обмена».
Но как прекрасно они одеты! Они напоминают мне довоенную польскую поэтическую молодежь, которая была олицетворением неряшливости и бедности в смысле одежды, правда стихи писала неплохие. Эти же, здешние, в стихах послабее, зато брюки Far West, camperas[29], большие ковбойские шляпы и красивые цветные платки… Ко мне относятся с недоверием (потому что знают меня), а один сразу же предупреждает:
– Гомбрович, здесь веди себя прилично!
– Да ладно! – говорю я спокойно. – Куда мне! Жаль только, что вы сами ведете себя не вполне прилично. Вот свезли вас сюда, чтобы вы воспевали выбор королевы красоты – а ведь это – слащавая антипоэтическая банальность, китч – самое меньшее, что может привлечь внимание современного поэта!
– Глупый! Для нас главное – скандал. Нас тут шестеро и каждый со своим стихом, а в каждом стихе требование сексуальной свободы. Понял?
Чего тут не понять. Испанские традиции в Аргентине сильны, и до последнего времени женщина была их рабой. Когда 19 лет назад я высадился в Буэнос-Айресе и в первый раз прошелся по городу, я не мог понять, что происходит: почему улица кажется слепой, невидящей, или скорее равнодушной. Но в конце концов я нашел причину: женщины проходили мимо с абсолютно неподвижным взглядом, казалось, что они этим взглядом удерживают какую-то линию… Несколько кадетов польского торгового мореходства, прибывшие вместе со мной, не скрывали своего изумления: ни одна женщина ни разу на них не взглянула! Понятно, что за эти годы многое изменилось и сегодня парни и девушки разговаривают друг с другом без обиняков и на ты, и этим разговорам намеренно придают стиль guarando, если не lumfardo, т. е. стиль, который гораздо ближе к речи городских низов, чем к языку Испанской академии. Эта молодежь легко раздевается, возможно, даже слишком легко, и наверняка поэтому этих niñas так строго стерегут и ограничивают свободу их передвижений: аргентинской девушке из приличной мелкобуржуазной семьи нельзя находиться наедине с мужчиной, нельзя выходить на улицу после ужина, нельзя флиртовать, нельзя кокетничать… Испанский дух! В Штатах – совсем другое дело! – сокрушаются парни. – Какие же мы отсталые! Но эта осторожность женщины родом не только из Испании – она проистекает из местного образа жизни, спокойной, мещанской, устроенной так, чтобы человек мог основать семью, обеспечить этой семье домик с садиком. Аргентинская девушка имеет все шансы прилично выйти замуж и провести остаток дней жизни добродетельно и без риска, и скандал просто не вписывается в планы этих девушек. Здесь все заточено под принуждение мужчины к женитьбе, и эта женская политика одержала верх над мужской жаждой приключений.
Вот только дьявол не спит. Мужчина не спит. И мои поэты готовились к наступлению.