Сан-Рафаэль вовсе не по пути к Мендозе, но мы заехали туда потому, что сержант, друг моего приятеля, полковника, и в настоящее время владелец «чакры» (фермы) выдает свою дочь замуж. И по этому поводу устраивает asado. Объясняю, что такое asado. Разжигают огонь, запекаются большие ломти мяса, например, телятины, на медленном огне, пока жир не начнет капать, рядом готовят гору хлебцев и выстраивают батареи бутылок красного вина, после чего каждый подходит с ножом, отрезает кусочек повкуснее и съедает с хлебом, запивая вином. Иногда после этого пира подают матэ. Объясняю, что такое матэ: практически неизвестный в Европе – сам не знаю, почему неизвестный – отвар из неизвестно каких трав, что-то вроде крепкого чая, очень вкусный, но самое интересное это способ потребления этого напитка, как по мне, так довольно неаппетитный: его подают в специальном сосуде яйцеобразной формы, который тоже называют матэ, пьют его через трубочку, «бомбизу», а неприятность состоит в том, что матэ вместе с бомбизой переходит из рук в руки, из уст в уста, и каждый отпивает понемножку. Но, как я уже имел возможность отметить в моем «Дневнике», аргентинцы народ в общем опрятный, им неизвестны многие из тех ужасов, что распространены в высших слоях Европы.
Признаюсь, что я ехал на это asado безропотно. Деваться некуда, да и незачем… Я люблю бифштекс с картошкой и с овощами на тарелке… но пожирать мясо целыми кусками с хлебом. И… в таком количестве! Аргентинцы ужасные мясоеды. В провинции, даже в относительно крупных городах, насчитывающих несколько десятков тысяч жителей, в недорогих ресторанах трудно найти немясные блюда; тщетно просить клёцки, макароны, овощи. Мясо! Ничего, кроме мяса! Просто беда! Мясо здесь едят и днем и вечером, блюдо без мяса для них не еда вовсе. Аргентинец начинает обед с разнообразной мясной нарезки, которую ест с хлебом, потом трескает бифштекс, поджаренный на оливковом масле, потом, бывает, дополнит это еще языком или потрошками, а напоследок закажет компот из банки, причем с презрением, и только потому, что компотов из мяса пока еще не придумали.
Подъехали к прелестному домику. Выходим из машины. На лужайке под деревьями уже тлеют угли, гости – их уже много собралось – бродят там и сям или лежат на траве. Сержант – хозяин дома – хлопает полковника по плечу, и вся семья здоровается с ним без церемоний, добродушно, без чрезмерной восторженности. Здесь не встретишь польского буйного гостеприимства. Здесь никого не заставляют пить или есть. Невеста – прелестное создание, невинно-чувственное, смешливая, жених – прекрасный экземпляр черноглазого смуглолицего испанца, все вокруг загорелые, хорошо одетые, обходительные, честные (по глазам видно), но здесь скучно. Здесь было скучно и будет скучно. Почему? Во всем мире так уж повелось, что в больших компаниях люди веселиться не умеют, но три вещи спасают их от того, чтобы не уснуть: танцы, алкоголь, женщины. Здесь же, в Аргентине, пьют мало, так что и танец у них – это бледное ритмическое движение под граммофон – не пьяный… а без пьянки и танцев флирт откладывается на другой случай, более интимный. Я заранее знаю, что это фальшивая воодушевленность, перебрасывание словечками, имитация веселья продлится до самого конца, и спокойно приступаю к пожиранию куска мяса, придаваясь при этом размышлениям над этим проклятием аргентинской кухни.
Эти bifes с салатом! Этот вечный овощной суп, ах, и эта всегда одинаковая empanada, то есть пирожок! За 20 лет моего изгнания бывало, что мне снилась Польша, близкие, друзья, аллеи Уяздовские или Лазенки… но, как Бог свят, я просыпался со стоном и слезами на глазах, только когда Морфей приглашал меня на кусок мяса с хреном, грибочки в сметане, зразы или вареники со сливами. Польские эмигранты, разбросанные по всему миру, сделали горькое открытие: наша кухня одна из лучших, и после нее ничто уже не кажется вкусным. Надо признаться, что она была и продолжает оставаться аристократической кухней: в Аргентине, где, собственно, нет пролетариата, рабочий ест приблизительно то же самое, что и фабрикант, меню в принципе одно для всех с той лишь разницей, что бифштексы бывают разной степени прожарки. Польская кухня низов, пролетарская, не дотягивает до уровня аргентинской, зато наша кухня более изысканная – это искусство, которое даже не снилось аргентинской стряпне. Их супы без полета. Их соусы без крыльев. Их выпечка неинтересная, плоская и даже тривиальная. И не всегда их стол бывает хлебосольным и обильным. Раз случилось мне быть на ужине у одного из почтенных местных семейств, купающегося в миллионах. Подали кусочек ветчины с горошком и фрукты. Взбешен-ный, я спустился вниз, дошел до углового кафе, за пару песо заказал себе простецкий, но приличный по размеру шницель из телятины и, вернувшись (с ним!) в салон, съел его демонстративно перед носом хозяев.
Может ли сравнение польской и аргентинской кухни что-то сказать нам о нашем национальном характере?
Давайте отбросим все различия, проистекающие из климата: эту нашу наваристую жирность, которая хороша в холодном климате, в противоположность легкой латинской умеренности. Я считаю (но это, естественно, мое личное мнение), что существует в польской еде некий опасный элемент, элемент безумия, но манерного безумия, я бы даже сказал (если это не преувеличение) «испорченного безумия», которое, возможно, является наследием нашего болезненного и демонического отношения к наслаждению вообще. Ах, скажете вы, зачем столько нагоняющих страх слов? Сейчас объясню. Лучше будет показать все на примерах нашего пьянства и нашего обжорства. История польской водки это, в определенном смысле, история польской наивности. Парнишка в Польше упивается водкой не потому, что ему это нравится, а потому, что он хочет, чтобы его считали взрослым, и с рюмкой он сам себе нравится больше, чем без рюмки. В этом много от нарциссизма, но также и романтизм… есть в этом какая-то страсть к мифологизации. Аналогично дело обстоит и с нашим гурманством и обжорством. Из-за того, что небольшая порция колдунов доставляет нашему гурману удовольствие, он решает съесть их в десять раз больше… чтобы отвести душу! Чтобы испытать наслаждение! И в качестве обжоры он нравится себе, он готов есть через силу, лишь бы воплотить в себе этого обжору. Аргентинец не даст заманить себя в сети этих иллюзий, он ест и пьет ровно столько, сколько ему нужно, у местной молодежи, безотносительно к социальному слою и уровню образования, «холодное», если так можно сказать, отношение к алкоголю, стоит подчеркнуть: здесь никто не орет «сегодня я нажрусь от пуза!». И такое же холодное и, сказал бы, взвешенное отношение аргентинца к другим наслаждениям, например эротическим. Поляк – всегда идеалист – и за столом он мученик своего идеала, готов есть, пока не упадет, только бы испытать блаженство, хотя он уже больше не может, хотя он знает, что за это заплатит головной болью, отрыжкой, рвотой и вздутием живота. Но речь ведь о воплощении, о претворении в жизнь безумия. Аналогично поляки становятся мучениками анекдотов, чести или танцев.
И снова возвращается старая дилемма: нос для табакерки или табакерка для носа? Аргентинец считает, что наслаждение для него, а не он для наслаждения. Поэтому его кухня никогда не будет великой, ни как-то особо утонченной, ни «прекрасной», ни роскошной – она будет обычной кухней, рассчитанной на удовлетворение аппетита. Нет, их супы не сравнить с битвой при Сомосьерре, их потрошка, их языки не сравнить с королем Яном III, их овощные рагу далеки от Большой импровизации. Америка вообще континент усредненности, здесь все в человеческом, а не в сверхчеловеческом измерении, ничего героического, ничего особенно красивого, ничего необычного. Мне представляется, что еда в пролетарской Польше должна стремиться именно к такому решению, как в Аргентине: это еда для всех и без претензий. Вот только когда польский пролетарий сможет, как и аргентинский, позволить себе хотя бы один бифштекс в день?