В Кордобу мы выехали из Сантьяго на машине: десять часов отчаянно скучной дороги через пустыню: песок, рахитичные деревца и кактусы. Только ближе к городу ландшафт вздымается пред-Кордильерами, дает о себе знать подземное дыхание громадной цепи, отдаленной от этих мест на сотни километров. Вот мы уже (сейчас 9 вечера) едем по горной дороге под оглушающий стрекот сверчков; на обрывистых спусках перед нами открываются долины.
Однако, не доезжая до la docta, до «ученой» (так называют Кордобу), мы сворачиваем на восток, снова стекаем на нашем бьюике на равнину, но на этот раз полную жизни, и в конце въезжаем в густую рощу. Здесь резиденция – великолепная – одного из южноамериканских нуворишей, который прибыл сюда двадцать лет назад с двадцатью сантимами, а теперь владеет 200 миллионами, роллс-ройсом, яхтами, аэропланом, ну и поместье, где каждая роза взлелеяна, газоны словно пух мягкие, ванные комнаты как феерия и трехэтажное здание плавательного бассейна построено с учетом резкого перепада рельефа.
Смыв с себя в майоликово-мозаичных ванных комнатах пыль, мы – все множество гостей – спускаемся вниз и садимся ужинать. Шик. Лакеи. Я плохо переношу богатство, а грубое превосходство денег меня просто оскорбляет, так что я внутренне настроился на неприятие и бунт. Но моя готовность бунтовать оказалась невостребованной: здесь роскошь не колола глаза. В ней было что-то искреннее – по-детски искреннее – и абсолютное отсутствие чрезмерности и зазнайства. Хозяин смело и свободно смотрел в глаза своим лакеям, может, потому, что фортуну на свою сторону привлек собственным потом и теперь вкалывал так же упорно, как и в прежние времена, и наверняка больше, чем его прислуга. Полное отсутствие каких бы то ни было недоговоренностей, полная ясность ситуации, которая не искала никакого искусственного обоснования, а объяснялась просто тем, что кому-то в жизни везет, а кому-то нет… В большей степени роскошью были затронуты жена и дети богача: если наш богач выглядел обычным порядочным и энергичным человеком, имеющим деньги, то его семья была богатой, сделанной и даже сотворенной деньгами и в этом смысле была аристократией. Ох уж эта американская аристократия! Здесь, в этой изысканной столовой, они, возможно, были аристократичными, но, когда на следующий день я увидел, как сын вельможи разговаривает с дворовой ребятней в конюшне, ни за что бы не поверил, что этих веселых мальчиков разделяют сотни миллионов, настолько веселым и доверительным для всех сторон был этот разговор «на ты». В Аргентине, а может, даже и во всей Америке, превосходство денег ощущается меньше, чем в Европе, – это факт. Здесь деньги легче, невиннее, они непретенциозны. И легко переходят из рук в руки.
Мой сосед за столом, веселый полковник, показал на толстяка, сидевшего рядом с хозяйкой:
– Это Неруда.
Неруда? Пабло Неруда, чилийский поэт? Я присмотрелся к нему с естественным интересом.
Сравнивая собственную ситуацию с ситуацией этого коммунистического барда, я не могу отделаться от ощущения несусветного парадокса: потому что я, скажем так, обычный буржуй, осевший в капитализме и без особых данных для того, чтобы называться борцом за народ, живу немногим лучше рабочего, а он, с полными революцией златыми устами, преследователь гнусных богачей и «эксплуатации человека человеком», похоже, имеет такую резиденцию, что хоть стой хоть падай, и купается в миллионах – и все это благодаря как раз пролетарско-революционно-аскетическо-героическим песнопениям. Кудесник, да и только! Главную поэму этого сановника от искусства, красного искусства, под названием «Всеобщая песнь» сейчас в поте лица переводят на польский… Бог знает зачем, ибо судьба таких гигантских поэм состоит в том, что их вообще не читают… но выделен соответствующий фонд и над этим работает, насколько мне известно, целая команда (может, уже закончила свою работу). Нет ничего лучше, чем быть красным поэтом на гнилом Западе: всемирная слава, потому что и за Железным Занавесом, денег невпроворот, да и к тому же все прелести этого самого гнилого капитализма под рукой. Не говоря уже о том, что человек хорошо устроился, при должности – что-то вроде посла или министра.
Вот какие мысли приходили мне в голову, когда у меня перед глазами был этот героический сибарит, революционизирующий капиталист, боец-победитель… А еще мне на память пришла трогательная история с ракушками, в которой не столько, может, о ракушках (потому что это, возможно, вовсе и не ракушки были), сколько о потрясающем проворстве в бизнесе, характеризующем этого всестороннего гения. У поэта в его резиденции была прекрасная коллекция ракушек (или чего-то там еще), и вот в одно прекрасное утро он дарит ее Государственному музею в Чили. Сенсация. Благодарности. Всплеск энтузиазма. Почести. Пресса обожает такие проявления щедрости. И лишь какое-то время спустя достоянием общества становятся подробности договора: коллекция, конечно, передается музею, но… только после смерти Неруды. А пока что музей оформляет его на должность хранителя с приличным месячным жалованием. Подарить музею коллекцию так, чтобы ничего ему не дать, да еще получать за это зарплату – бесподобно! Исключительно талантливо и даже гениально! И si non e vero e ben trovato[26].
Мои напыщенные речи прервала хозяйка дома:
– Сеньор Гомбрович, господин Неруда большой ваш поклонник.
Я обалдел. Страшно, когда враг оказывается сладким обожателем. Я потерял дар речи. Полковник испугался и ткнул меня под ребро:
– Это Неруда, но не Неруда. Это другой Неруда. Из Чако.
Я пробормотал что-то несуразное, поклявшись в душе, что отомщу шутнику при первом же удобном случае. Ужин закончился. Мы вышли погулять в поле «на мешки», потому что здесь, вместо польских стогов, на поле после жатвы вырастают кучи мешков с зерном. Какая-то странная эта аргентинская провинция, во всяком случае для меня, выросшего в польской деревне, да к тому же в Сандомирском воеводстве, где, если собаки лают в одной деревне, то слышно в пяти соседних. Здесь – никого. Не только не видно соседних деревень, потому что здесь вообще нет деревень, а эстансии удалены одна от другой на 15, 20, 30 км, – но и население такой эстансии сокращено до минимума, повар или кухарка, немного слуг по дому, «капатас», то есть эконом, два-три парубка, и все. Когда в Польше на 500 моргах до войны жило до 10 батрацких семей, то здесь на 10 000 моргах часто не насчитаешь и пятнадцати человек. Пахота, жатва, обмолот – все делает машина, впрочем, обработка в основ-ном несложная, а скот живет на свободном выпасе в поле и днем и ночью и зимой и летом. Так что здесь деревня почти безлюдная, спокойная, с громадными горизонтами, бескрайними просторами и невероятной тишиной, которая аж звенит в ушах. На ночь никто ничего не запирает, все открыто, поскольку при такой редкой населенности воровство или убийство – слишком высокий риск быть пойманным.
Впрочем, иногда через открытые двери в дом проникает профессиональный убийца. После возвращения с поля мы устроились в гостиной, смотрю – посреди блестящего паркета что-то шевелится… а-а-а, змея! Не знаю, что со мной произошло, но лишь какое-то мгновение спустя я обнаружил себя стоящим на изящном красного дерева столике – чудо эквилибристики, которое сам не знаю как случилось. Зато домочадцы флегматично восприняли пришлеца и, вытурив его из-под шкафа, куда тот схоронился, предали смерти. Потом рассказывали, что в этой местности, изобилующей змеями, mosos (парубки) хвастаются перед девчатами ловкостью, ловя змею за хвост и дробя каблуком ее смертоносную башку.
А что касается той змеи в гостиной, не дал бы и гроша ломаного против того, что это не была искусственная змея-игрушка, что это не была очередная шутка полковника-весельчака. Перед тем как пойти спать, мы еще посидели на большом балконе, соединяющим наши апартаменты. Он спросил, нравятся ли мне простые, обычные шутки. Я ответил ему, что нравятся, что человек с моим чувством юмора может получить удовольствие и от самой простой шутки. Полковник исчез на минуту, пошел «попить воды», я же вскочил как ошпаренный, потому что под моим креслом что-то взорвалось с оглушительным грохотом. Это он подложил под меня петарду!
Завтра ранним утром едем дальше, до Сан-Рафаэля, а оттуда уже прямо в Мендозу, чтобы увидеть Аконкагуэ, одну из самых высоких в мире гор, 7800 метров над уровнем моря.