Шесть утра, вокзал Буэнос-Айреса, я сажусь в «El Tucumano» – поезд дальнего следования, весь блестит, на электрической тяге. Осматриваю вагон: герметика, чтобы не залетела пыль из пустыни, которую придется пересекать в конце нашего путешествия; кресла при одном нажатии кнопки превращаются в лежаки, если нажать на другую кнопку, появляется маленький столик… Комфорт. Едем. Еще темно. Сидящая (или лежащая – все зависит от того, какой кнопкой она пользуется) рядом со мной женщина представляет фабрику по производству электрических обогревателей с автоматическим выключением. В течение первых пяти минут разговора она успела так утомить меня своей навязчивой женственностью с автоматическим включением, что я отключился самым решительным образом и уставился в проплывающий за окном пейзаж.
Не стану рассказывать вам о трассе, отметившей собою карту Аргентины: долгие, долгие, долгие часы гонки вдоль белых пятен (взгляните на карту!), которые на севере означают громадные пространства песков и кустарников, места, где на сотнях квадратных километрах нет ни души. День, вечер, и мы уже где-то недалеко от озера Мар Чикита, врезаемся в его соленую пустыню, ритмически покачиваясь, спускается ночь, наш экспресс несется через затерявшиеся в этой глуши никогда не слыханные топонимы: Арруфо, Серес, Мальбран… Провинция Буэнос-Айрес (по площади равная Польше) уже давно за нами. Провинцию Санта-Фе мы тоже проехали и теперь въезжаем в пески Сантьяго-дель-Эстеро, ночь, мы несемся, «обогреватель с автоматическим отключением» заснул, преобразовав с помощью кнопки вертикальное положение в положение горизонтальное. И наконец – Сантьяго[24].
Приехал, выхожу.
На станции меня встречает Франсиско Сантучо, редактор «Dimension», местного литературного периодического издания. Он везет меня в гостиницу, где мы едим шикарное рагу из курицы, запивая его хорошим полнотелым красным вином. – Вы, полагаю, поспите после такого длинного путешествия, – говорит мой амфитрион. Но я ответил с неожиданным для самого себя возбуждением: – Что? Спать? Ни за что! Идем в город!
Откуда, спросите вы, такой душевный подъем? Прежде всего вы должны понять, что я выехал из Буэнос-Айреса сырой холодной ночью, а тут меня обдало ночью жаркой, чуть ли не тропической и какой-то шумливой, смешливой, веселой, звездной, под кронами пальм, среди цветов… Был субботний вечер. Мы сели на скамейку на площади, а перед нами дефилировали жители Сантьяго. Мне это немного напомнило юг Франции вблизи испанской границы и Средиземного моря, но тут был какой-то более темный юг – темный цветом зрелой сливы, темный, как нутро сладкого плода, – и глухой… дальностью затерянных на карте мест…
Странное ощущение охватывает человека, когда он уезжает на край земли. Если в Чили кто-то доехал до Тихого океана, он может поклясться, что добрался до конца света, а вот в Сантьяго такое впечатление, что находишься в каком-то «особенном месте этого мира», отрезанном от всего.
Но были и другие причины моего возбуждения.
Те, кому известен мой «Дневник», могут вспомнить отрывок, относящийся к аргентинской красоте, что здесь хватает красивых людей, и это придает аргентинцам определенные аристократические черты, но что, с другой стороны, красота здесь настолько всеобщее и повседневное явление, что теряет свой высший, скажем так – небесный смысл, что она является уже не исключением, благодатью, откровением, а просто выражением обыденности, здоровья, благополучия, нормального развития… И эта свойственная Аргентине, а может, и всей Южной Америке инфляция красоты, приведшая к ее обесценению, казалась мне всегда необычайно характерной, потому что, как уже было сказано (вроде бы Кайзерлинг сформулировал), существуют народы, которые живут под знаком правды, а другие – под знаком красоты. Здесь, в Латинской Америке, полюс красоты сильнее полюса правды.
Так вот, когда я сидел с редактором Сантучо на скамейке на площади, я увидел вещи странные и достойные внимания. Из проходившего в свете ламп под пальмами мимо нас веселого безмятежного субботнего шествия в глаза бросались прекрасные лица девушек, едва расставшихся с детством, нежных, ярких, гибких, вспышки выстрелов этих глаз, волнистость этих линий, блеск черных волос и белых зубов. Я обалдел! Это была не какая-то одна красавица, ни даже десяток, это был легион девушек столь прекрасных, что любая из них могла бы стать сенсацией в Париже! Откуда их столько здесь, в Сантьяго? И почему я до сих пор ничего об этом не знал! Почему этот затерянный городок, столица одной из самых бедных провинций Аргентины, этой, собственно говоря, пустыни, стал резервацией красоты? Царством очарования? Больше скажу: молодежь мужского пола не уступала в смысле красоты девушкам до такой степени, что становилось неловко. И тогда мне в голову пришли мысли о смешении рас. Ведь на этих землях жили индейцы хури, покоренные в XVI веке и слившиеся с завоевателями-испанцами. А потом добавилось еще немного крови итальянской и арабской… и весь этот коктейль тек передо мною под веселый говор и безмятежный смех.
Но мое восхищение художника, мое опьянение этим божественным напитком, немедленно улетучилось: до меня дошла жуть происходящего… И это при том, что лица, которые проплывали передо мной, как на параде, отличались не только красотой, они были умны, впечатлительны, полны лучшего, что есть в человеке, были искренними и живыми, честными и дружелюбными. Да! Но, несмотря на это, вся их прекрасная человечность, все эти красоты, вязли в какой-то болезненной импотенции, бессилии. Не только та красота не была чем-то необычным, совсем напротив – чем более красивой она была, тем более обыденной становилась… И вот этой обыденностью, даже тривиальностью все у них было отмечено. Например, их любовь была не чем-то прекрасным и необычным, а (как я заметил) как раз чем-то таким банальным, что чуть ли не наивным. Ничего блестящего, интересного и вдохновенного не рождалось на этих очаровательных лицах, которые не лучились никакой поэзией, хотя сами они, эти лица, были поэзией… Случалось ли вам когда-нибудь испытать разочарование, а может, даже стыд при виде певицы, которая закончила арию… отпала вдруг от небесных трелей и предстала перед нами в виде толстой престарелой мадам? Примерно такое разочарование, только наоборот, я испытал здесь: никакая мелодия не лилась из этих очей и этих уст, которые сами по себе были мелодией… Тишина. Тишина и смущение.
– Нет ничего хуже, чем чрезмерность, – наконец сказал я Сантучо. – Я знаю города, где каждая из этих niñas[25] стоила бы сто тысяч. Здесь я не дал бы за них и трех грошей. Слишком их тут много.
– Нет… – сказал редактор, тридцати с небольшим, плотный брюнет. – Это не потому… Причина тут другая…
– Так в чем же?
– Это месть индейца.
– Какая месть?
– Простая. Сами видите, сколько индейца в каждом из нас. Волосы черные, глаза раскосые, губы… короче, все слегка индейское. Племена хурис и люлес, обитавшие здесь, были побеждены испанцами и обращены в рабов, слуг… Но постепенно господа смешались со слугами… и теперь мы вот такая смесь…
– Ну и что?
– Слушайте дальше. Индеец был вынужден защищаться от превосходства господина… он жил одной лишь мыслью – не поддаться этому превосходству. Как он защищался? Высмеивая превосходство, издеваясь над господами, он выработал в себе величайшую способность высмеять все, что только имело претензию на превосходство и на господство. Он требовал равенства, отвергал иерархию, а в каждом взлете, в каждом проблеске видел жажду доминировать, господствовать… И вот вам результат.
И тогда этот индейский Ницше обвел толпу рукой и закончил:
– Теперь здесь никто не хочет ни взлетать, ни блистать.