Поболтать с вами, друзья, о поляках в Аргентине? А что вас конкретно интересует? Неужели нынешнее состояние аргентинской полонии, ее количество, распределение по стране, организация, культурная и экономическая деятельность?
К черту все эти формальности! Смертельно наскучившие и вам, и мне! Разве не правда, что вам все это до лампочки? А вот другие вопросы, думается, были бы вам интересны, а именно: как нас, поляков, видит и ощущает здесь аргентинец; признайтесь, что вас это больше увлекает, а со временем – по мере того как продолжается ваша позорная изоляция, а злой парадокс истории обрекает вас, находящихся в самом центре Европы, на роль захолустья, – станет еще более увлекательным.
Совсем другое дело Аргентина. Она, хоть и обретается где-то в глубокой затерянной дыре, утопленная между океанами, на самом деле является интернациональным, морским, межконтинентальным, открытым для мира местом. Ну, так как же мы, поляки, выглядим в этой Аргентине?
Тема, которую в трех словах не раскрыть. Начнем с того, что более всего бросается в глаза – с тела, – и посмотрим, к чему нас приведут наши наблюдения.
Физический тип поляка видится здесь… как бы это сказать… нечетко, расплывчато… В Аргентине, где полным-полно иностранцев, оказывается, что поляк телесно, внешне значительно менее определен, чем не только скандинавы или англичане, но и немцы, итальянцы, испанцы, русские и французы. Поляки – это богатство физических вариантов, множество типажей, обилие обличий, и даже один поляк выглядит так, будто он откуда-то взял нос, откуда-то еще – уши, из другого места – задницу, и ко всему этому приставлена физиономия, выражение которой невозможно предвидеть, и все это движется в направлении столь же непредвиденном, а то и в нескольких направлениях сразу. Это вавилонское столпотворение форм сопровождается довольно напряженным выражением лица: сколько же среди вас святых или разбойников, вождей или сановников, придурков и хамов, сколь выразительны в вас пафос, ловкачество, добродетель или шельмовство… Аргентинец всего этого, естественно, не схватывает, он лишь знает, что поляка трудно вычислить по внешнему виду, и наш национальный тип для него словно те языки, которые он случайно может услышать в трамвае или в метро, которые его завораживают, потому что он ничего в них не понимает и даже не в состоянии угадать в общих чертах, к какой языковой группе принадлежит эта речь.
А стало быть, тот эффект, который вызывает польское тело в Аргентине, выразим одним словом: разнообразие. Разнообразие или даже скорее разнобой. А также – крайность… Опуская ряд других черт, которые легко угадать, типа того, что поляк будет посветлее среднего аргентинца, что он скорее блондин, более корпулентный, грузный, повыше ростом. Однако ничто из этого не будет, считаю я, столь же важным, как эта телесная эклектичность, которой мы здесь отличаемся. Добавим, что аргентинцы в физическом плане выглядят хорошо, как мужчины, так и женщины, и что их характеризует, наоборот, спокойствие и дисциплина формы, а также – неброскость, ненавязчивость выражения. Эта ненавязчивость, впрочем, приводит к тому, что физические преимущества не являются основанием для гордости (как уже случалось отметить в другом месте); любое превосходство в Южной Америке неагрессивно. Но на этом спокойном и неброском фоне еще сильнее дает о себе знать наша эклектика.
Однако эта эклектика, этот разнобой, не ограничивается телом. Мы обнаруживаем ее и в нашем образе жизни, и в Аргентине это проявляется несравненно четче, чем в Польше. Я иногда хожу с аргентинцами на польские мероприятия. Так вот, аргентинская вечеринка – спокойная, вежливая, размеренная, монотонная, там не происходит ничего резкого, все выглядят безупречно, все как положено одеты, здесь не увидишь ничего, что ввело бы тебя в ступор… А польское увеселение – это как дикий лес, к тому же растущий над пропастью, тут рядом с чинностью находят место простецкие замашки, а если кто-нибудь откроет рот, то никогда не известно, что вылетит – изысканная интеллектуальная тонкость или пошлость родом из Козьей Слободки, здесь всемирный лоск эмигранта, его умение найтись в любой ситуации идет рука об руку с неистребимым провинциализмом: туалет его жены может быть изысканным и скромным, а может быть кричащим провинциальным, взлет руки, начавшийся в атмосфере утонченной галантности, может завершиться мордобоем. Не так давно на одной из подобных вечеринок один элегантный кавалерийский офицер (в отставке), великан и силач, пожал руку даме, пожал ее так сердечно, что… сломал ее… Не по злобе, от чувств-с! Такие дела вгоняют аргентинцев в недоумение и вызывают чувство неловкости. И эту самую славянско-польскую разухабистость мы наблюдаем еще кое в чем… например в письмах в редакцию польских газет в Аргентине. Очень полезно сравнить их с письмами читателей в аргентинской прессе. Аргентинец, литературе которого далеко до польской, и который делает первые шаги на этом пути, тем не менее, напишет в редакцию письмо деловое и толковое, в меру просвещенное и безукоризненное в отношении стилистики, свидетельствующее о хорошем воспитании. А вот письма поляков бывают (говорю «бывают», потому что не всегда они такие… просто это всегдашняя наша опасность), а стало быть, «бывают» часто беспомощными, неаккуратными, сырыми.
В психологическом плане дело гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд. В чем причина той уверенности формы, которая отличает латинскую расу? Вспоминаю свое удивление, когда впервые увидел местный журнальчик, издаваемый молодыми людьми, двадцатилетними поэтами из местных. Почему в возрасте, в котором польский юноша будет беспомощным, они, эти аргентинцы испанских или итальянских кровей, достигают ранней зрелости, которая может выразить себя четко и даже элегантно? Откуда в нас, поляках, это мучительное неумение жить?
Впрочем, видят ли это аргентинцы в поляках так же ясно, как вижу это я, поляк, который внимательно присматривается к полякам заграницей?
До сих пор, следует признать, я не привел ничего особо нового в этих моих выводах (в конце концов, эти славянские «диспропорции» не с сегодняшнего дня портят нам кровь), но теперь у меня сложилось впечатление, что я вступаю на территорию малоизученную и довольно неожиданную. Короче: из многих разговоров с аргентинцами, из многих наблюдений я сделал вывод, что для них эти изъяны польской формы не являются чем-то отвратительным, более того, в какой-то мере они им даже импонируют. Сколько раз удивляла меня их реакция: например, та застенчивость, с какой они воспринимали выходки наших шутников, часто под градусом и «с фантазией». «Ах, какой же он остроумный! Какой забавный!» – говорили они, а я в это время сгорал от стыда.
Как это понимать? Неужели аргентинец позволил поляку так запугать себя? Или здесь побеждает наш более сильный темперамент? Или же, возможно, эти наши выходки и ляпы столь экзотичны для них, что не ранят, не раздражают? Наверняка во многих случаях именно так и следует объяснять, но поищем более глубокие интерпретации. Я считаю, что они слишком парализованы и, возможно, устали или даже настолько изнурены своей формой, что их реакция на ее отсутствие гораздо более доброжелательна, чем можно было предположить. В поляке, который коробит меня неумением себя вести, он, аргентинец, первым делом увидит проводника, позволяющего ему выйти в сферу Непредсказуемого. Как знать, может, он больше всего ценит в поляке то, что тот не стесняется быть таким, каков он есть… Вот только здесь он ошибается!.. Ведь именно пристыженность толкает нас к постоянному шаржированию.
Может быть, и странным будет это сравнение… но я сравнил бы аргентинский мир, хоть и гражданский, с миром военных, а польский мир, пусть и такой героическо-уланский, с миром актеров. Если среди аргентинцев правит Генерал Форма и навязывает свою железную дисциплину, то у нас господствуют богема, говорливость, шутовство, эффектные позы бродячей труппы, которая каждый вечер дает новое представление, и более того, никогда не знает, каким представлением разродится сегодня. Великая истина о нас, которая открывается нам за границей, состоит в том, что мы ИСКУССТВЕННЫЕ. Но не переживайте так! Искусственность может стать стартовой площадкой для многих замечательных достижений, которые добропорядочной простоте недоступны. Эта искусственность приводит к тому, что при всех своих дефектах поляки слывут интересным народом, более интересным и более богатым не только по сравнению с монументально скучными англичанами, голландцами, бельгийцами, швейцарцами, датчанами, шведами, норвежцами, но и по сравнению со многими другими народами, на самом деле интересными. Польский шарм тоже не миф. «Вы восхитительно бесите!» – так выразилась одна аргентинская дама, покидая вечер, на котором мы издевались над ней в течение трех часов.