А теперь давайте присмотримся на минутку к тому, какие формы экзистенциализма вызревают под южноамериканским небом. Неужели только Штатам, Англии, России или Франции есть что сказать миру? Страны Латинской Америки, начиная с Мексики и кончая Аргентиной, по многим показателям отсталые, но это не значит, что по каким-то другим показателям эти страны не окажутся на передовых позициях. Эта их Америка технически недоразвита и культурно хилая, но есть в ней и такие моменты, что глянешь на них и понимаешь – она ультрасовременна и, похоже, опережает свое время.

Недавно на ужине у моих друзей я познакомился с одним индийцем, который объехал пять континентов с проповедями доктрины Ганди. Пророк – так назвал я его, да и выглядит он как пророк – сказал, что Южная Америка – самая неблагодарная из всех территорий, с какими ему только приходилось иметь дело. Почему? А потому что, – сказал он, – в других местах он сталкивается с сопротивлением, а здесь такие мягкие души, как из масла – все в них так легко проникает, «будто и не проникает вообще». Он проваливается в них, как в пятьдесят тысяч подушек. А еще он жаловался на местную обходительность, которая приглушает любое сколько-нибудь существенное различие точек зрения: даже самые революционные тезисы рассыпаются в беспокойстве о том, как бы, боже упаси, кого не обидеть.

Смех, да и только! Это что же получается: глашатай умиротворения, противник насилия жалуется на мягкость нравов! Когда я ему заметил это, он возмутился и сказал, что «надо быть мягким в действии, а идея должна быть твердой».

А здесь ведь и вправду идея мягка. Более того – здесь люди не заморачиваются идеями. Возможно, где-то в другом месте идеологические различия заставят отца проклясть сына и выроют пропасть между братьями. Люди здесь вспыльчивы и по любому поводу хватаются за нож, но почти никогда идеология не становится причиной настоящей ненависти. Лишь споры футбольных болельщиков могут привести к действительно важным и порой кровавым стычкам. И на эту тему возник спор между мной и индийским учителем.

Он указал, что страна, в которой люди серьез-но заняты только футболом, это инфантильная страна.

Я возразил ему, что страна, в которой люди так заняты футболом, в равной степени может быть страной великой социальной мудрости. Инфантильность людей, играющих в мяч, меня не пугает, – сказал я. Меня гораздо больше страшит инфантильность фанатиков, которые поверили во что-то и во имя своей теории готовы вырезать половину человечества. Их серьезность гораздо страшнее своей умной глупостью, чем невинные забавы на местных стадионах, где уши пухнут от рева пятидесятитысячной толпы. А может, оно и к лучшему, что толпа находит разрядку в футболе, а не в идее. И полагаю, американец, свободный, гибкий, не подчиняющийся ни одной из доктрин, неспособный усвоить теорию (потому что даже католицизм здесь это скорее стиль жизни, чем жесткая формула), как раз и есть человек будущего. Во всяком случае, это человек экзистенциальный, поскольку, как мы уже сказали, экзистенциализм не переносит схемы, абстракции, теории.

Здесь я вижу некоторое сходство с Польшей. Не только потому, что, как я уже сказал, поляк сегодня больше чем когда бы то ни было, испытывает отвращение к идеологиям, которыми слишком назойливо его кормили. Существует и другая причина, берущая начало в нашей – как народа – ситуации в мире, и эта наша ситуация очень схожа с ситуацией народов Латинской Америки. Так, например, Польша не империя и Аргентина тоже не империя, из чего следует довольно веский вывод, а именно, что ни Польша, ни Аргентина не заинтересованы в создании коллективной силы. У нас нет никакой возможности овладеть миром и переделать его, мы можем лишь уберечь себя от массы глупостей, через которые лежит путь к этой цели. Нацизм в Германии – не такой уж абсурд, потому что он превращал немцев в разящий кулак, и даже умный немец мог проникнуться оглупляющей верой в фюрера, поскольку она сулила победу и власть. Но такая вера, как и многие другие, не имела бы никакого разумного основания ни в южноамериканских странах, ни в Голландии, ни в Польше. В лоне малых народов можно жить свободней, потому что их историческое предназначение менее напряженное. У нас есть то большое преимущество, что мы не обязаны нести развитие нашей личности на алтарь Истории.

Экзистенциализм значит, прежде всего, самому отвечать за свою жизнь. Экзистенциалист тот, кто непосредственно сталкивается с жизнью. Непосредственно в качестве человека, а не как поляк, коммунист или фашист, не через какую-то веру, доктрину, систему. Экзистенциалист знает, что никакая идея, никакая теория не исчерпают смысла жизни. Неудивительно, что Южная Америка экзистенциальна, потому что здесь нет напряженности: здесь большие пространства, мало населения и мало истории, здесь человек сам творит свою жизнь. Тут можно позволить себе не быть шестеренкой в машине, здесь нет нужды в чрезмерной организованности, а наука еще не стала чудовищем, пожирающим нашу человечность, – тут рождается непринужденный, я бы сказал, естественный экзистенциализм. В Польше наоборот: если там прорастет экзистенциальное зерно, то в качестве протеста и реакции, в качестве самообороны личности, все более сознающей свою деформацию.

Но еще и потому, что это в нашей природе! Честное слово, мне иногда кажется, что мы можем гордиться: вот, дождались, что кое-какие наши так называемые предрассудки, суеверия, давно высмеиваемые, некоторые польские пристрастия, за которые нам было стыдно перед остальным миром, сегодня триумфально входят в самое современное мышление в качестве достижения последнего столетия. Разве польский романтизм со своим «бери ношу по плечу» и «чувство и вера больше скажут мне, чем мудреца инструмент и око», не создал вариант, один из многих, этого нового идеализма, опирающегося уже не на классическую «Критику чистого разума» Канта, а на современный архетип философа, Гуссерля? А повсеместно осуждаемый польский бзик на пункте свободы, индивидуальной свободы – разве не отзывается эхом в экзистенциальной концепции человека, обладающего свободой выбора, создающего себя самого и все свои ценности? И наконец, наше недоверие к любому резонерству, выводам, логике, науке, организации, схеме, статистике и абстракции – разве эта так компрометировавшая нас отсталость не расположилась удобно в знаменитом экзистенциализме, собранном из самых изысканных мудро-стей и самых бездонных тупостей?

Не будем преувеличивать! Далеко еще нашим доморощенным недостаткам до того, чтобы стать вдохновением для Хайдеггеров и Ясперсов. Тем не менее скажу, что экзистенциализм сродни нам и должен среди нас найти своих людей. Что касается меня лично, то я не являюсь стопроцентным его приверженцем, совсем напротив – я критически отношусь к его достижениям, эта философия представляется мне полной страшных недоработок, что я ни в коей мере не отношу на счет неспособности ее творцов, причина – в невиданной, просто непреодолимой трудности поднимаемых вопросов. Но как и каждое духовное течение, возникающее из существенной потребности человека, экзистенциализм не спрашивает о трудностях – он упорно утверждает себя вопреки всем головоломным противоречиям, и ничто не в состоянии сдержать его. Похоже, ему предстоят большие изменения и совершенствование, а в настоящий момент он находится в начальной фазе. Одно дело философия в узком смысле слова, содержащаяся в таких произведениях, как «Бытие и время» Хайдеггера или «Бытие и ничто» Сартра, и совсем другое дело сама экзистенциалистская установка, которая все-таки лучше проявляется в современном искусстве, чем в философии.