Честное слово, боюсь, что я сошел с ума. Если эти разговорчики я назвал «прогулками по Аргенти-не», то что общего с этим имеет экзистенциализм? Но мне главное не держаться темы, как пьяный держится за забор, а свободно проговорить каж-дую проблему, которая покажется интересной. Так вот, экзистенциализм имеет много, очень много общего с западным миром, а стало быть, с Америкой. Но в Польше, насколько я могу судить, о нем знают мало.
Я уже говорил, что это духовное течение, столь значительное для нашего времени, берет начало в двух насущных потребностях современного человека. Первая – возникшая при растущей антипатии к абстрактному, теоретическому мышлению потребность уловить конкретную действительность, то, что в обиходе зовется «реальной жизнью». Вторая – потребность уловить эту жизнь в ее изменчивости, в ее движении, пока она горячая. В то время как на протяжении веков, от Аристотеля до Канта, человеческая мысль концентрировалась прежде всего на мире вещей, экзистенциализм дерзнул взыскать истину об экзистенции, то есть о жизни, то есть о чем-то, что представляет собой вечное движение, становление, изменение.
Но среди источников экзистенциализма была еще одна потребность, не менее настоятельная: мы не только жаждем порвать с абстракцией и понять конкретику, мы не только отвергаем вещи мертвые и хотим добраться до жизни, но, порывая с объективизмом, возвращаемся к субъективизму.
Каждый раз, когда случалось мне в разговоре затронуть этот пункт, всегда находился кто-нибудь, кто вскакивал с места и протестовал:
– Но ведь субъективизм давно уже преодолен. Это ненаучно! Наука воспитала в нас способность к объективному мышлению.
А я отвечал… так-то оно так, но только на первый взгляд! На самом деле, чем более тонким становится знание, тем хуже обстоит дело с этим вашим научным объективизмом. Так, например, оказывается, что определенные явления, чьи размеры бесконечно малы (как, например, ядро атома), мы никогда не сможем увидеть, не деформируя их, ибо свет, необходимый для того, чтобы сделать их видимыми, влияет на их существование. То есть наблюдатель самим фактом наблюдения деформирует объект наблюдения. Известно также, что в новейшей физике логика, та самая знаменитая научная логика, имеет применимость только к явлениям больших размеров, зато в отношении микрокосмоса, похоже, подводит. А что вы скажете на то, что, в соответствии с множащимися в настоящее время мнениями, научная теория – всего лишь один из возможных способов интерпретации мира; их может быть много, а выбор зависит от нашей прихоти.
Так вот, наука сегодня это уже не та наука, что была когда-то: почтенная в своем объективизме богиня превратилась в демона, становящегося все более смелым и ускользающим от любых законов.
А экзистенциализму только этого и надо! У него наготове и другие аргументы. Если мы спросим кого-нибудь из этих мудрецов, почему философское мышление о мире не может быть вполне объективным, он ответит: «Потому что слово „мир“ означает совокупность существующих вещей. А человек, который мыслит о мире, сам является его частью, то есть он не может мыслить о мире как об объекте, существующим вне него, мир включает и его самого».
Экзистенциализм, стало быть, утверждает, что, существуя в мире, в жизни, мы не можем думать о мире беспристрастно, отвлеченно. Мы находимся в нем. И мы не можем вынести суждения о нем, как о предмете, находящимся вне нас.
Но давайте попытаемся тесно увязать эти тезисы с ощущениями простых людей, тех, кто не разбирается в философии.
В нашей повседневной жизни мы легко можем различить два человеческих типа. Один – горячий, второй – холодный. Холодный отдается исключительно интеллектуальному аргументу, относится к реальности как равнодушный сторонний наблюдатель. А вот горячий будет жить со страстью и, не прячась от жизни, будет участвовать в ней. Холодный подчиняется рассуждению и ведет себя так, будто результат для него не имеет значения, а горячий готов бороться с логикой и не уступать ей, если в игру вовлечены его насущные, жизненные, личные интересы. Так вот, экзистенциализм – это как раз осуждение холодного умствования и похвала страсти, это не что иное, как введение жизни в мысль, увязывание мысли с жизнью так, чтобы мысль уже больше никогда не смогла действовать абстрактно, в отрыве от человека. Экзистенциальный мыслитель – это тот, кто участвует в философии не только мозгом, но всем своим существом. Так что экзистенциализм – это не просто мышление о жизни, о вещах, а живое мышление, в высшей степени «личное», то есть такое, в которое целиком вовлечена личность.
Как-то раз спросили одного писателя, почему он назвал мысль «личным делом» человека. На что тот ответил: «Потому что мысль создает того, кто ее мыслит». Что это значит? Это значит, что когда я мыслю о Боге, я один, а когда я мыслью о женщине – я другой. До сих пор мы были склонны видеть в человеческом мышлении инструмент, направленный главным образом вовне, способный охватить мир вещей, в котором мы обитаем. А для экзистенциалиста это еще и акт, с помощью которого человек созидает себя. Вот, например, я размышляю о существовании Бога. Разве результат моих размышлений не делает меня «верующим» или «неверующим»? Мое размышление определяет меня в том или ином образе, вся моя судьба будет зависеть от этого.
Поэтому, согласно экзистенциалистам, самым абстрактным и якобы объективным логическим выводам предшествует акт свободного выбора: сначала мы выбираем мир такой, каким хотим его видеть, и лишь потом ищем аргументы, которые обосновывали бы наш выбор.
Заметим, что все это выглядит как бы наперекор науке, той самой «объективной» науке, с которой нас знакомит школа. Но ведь так оно в сущности и есть! Потому что экзистенциализм – это реакция, бунт против теорий, схем, абстракций, бунт во имя внутренней правды и во имя жизни, во имя человечества. А теперь вопрос: может ли в Польше этот бунт иметь ту же силу, что и в Западной Европе?
Прежде чем мы ответим на этот вопрос, хорошо было бы понять нашу ситуацию.
До последней войны Польша была страной скорее «ненаучной» и довольно романтической. «Вера и чувство сильнее во мне, чем глаз мудреца и его инструмент» – так писал Мицкевич. Мало среди польской интеллигенции было «холодных», мы в основном были «горячими». Но вот приходит Вторая мировая война, романтический дух терпит поражение, наступает реакция: народ возжелал трезвости, но столкнулся с чуждой для себя марксистской доктриной, кичащейся тем, что она-де – рациональное мышление, опирающееся на достижения науки, на научный метод.
Поляки сталкиваются с новым разочарованием. Весь этот марксизм оказался сухой формулой, бумажной теорией, а жизнь, та самая неуловимая жизнь, снова протекает через эту новую схему, как вода сквозь пальцы. В сегодняшней Польше растет убежденность, что это научное доктринерство так же далеко от реальности, как и наш давний романтизм: оно так же далеко от реальности, но еще дальше от человека.
Что остается делать? Многие находят опору в вере, но трудно спорить, что значительная часть польской интеллигенции вышла из этих кризисов совершенно бездомной и дезориентирован-ной, потому что эти люди потеряли веру в Бога, но и к науке не прониклись благоговением, совсем напротив – она вызывает в них все больше недоверия. Этим неудачникам экзистенциализм может дать новую установку, современную, обогащенную последними научными открытиями, но противопоставляющую сухой научности нашу человечность, нашу извечную человеческую обособленность, индивидуальность. Если бы в Польше экзистенциализм знали лучше, он стал бы там прекрасным средством для борьбы за человеческое достоинство и свободу.