Уж и не знаю, как мне подвернулась эта тема – тема экзистенциализма. Может, потому, что Америка, которая лишь краем уха слышала о Хайдеггере, Ясперсе, Габриэле Марселе, сама, не ведая того, просто дышит экзистенциализмом. Я уже имел возможность сказать, какой вред польскому уму приносит отсутствие знакомства, хотя бы в общих чертах, с этим стремительно развивающимся направлением, объединяющим людей самых разных темпераментов и идеологий, художников и мыслителей, верующих и неверующих, рационалистов и интуитивистов. Вы помните, что я потом сказал? Что экзистенциализм это не просто еще одна философская система, а именно что бунт против теоретизирующей философии и абстракции, поиск конкретной жизни. Экзистенциализм это скорее антифилософия, чем философия. И она выражает ту же самую потребность, которая так сильна в Польше и в которой часто признается рядовой человек: «Я хочу быть практичным, не отрываться от жизни, не хочу забивать себе голову теориями, мне нужно что-то такое, что пригодилось бы в жизни».

В жизни, то есть в экзистенции.

Попробуем, однако, подойти к этим постулатам «человека от жизни» с максимальным умом, насколько нас хватит. И тотчас же увидим, что дело – и это неизбежно – усложняется.

Недавно в Тукумане у меня было выступление перед студентами на тему «Наука и философия». Так вот, во время выступления встал один верзила и коротко и четко спросил: что такое экзистенция?

Я ему коротко и четко ответил словами Сартра: экзистенция является тем, чем не является, и не является тем, чем является.

И тогда парень схватился за голову и только его и видели. Убежал. Думаю, он поторопился. Все эти дефиниции становятся менее страшными, если к ним приглядеться с близи. Так что же означают слова, что экзистенция «является тем, чем не является, и не является тем, чем является»? Просто речь о том, что экзистенция, или жизнь, в противоположность мертвому предмету, состоит в беспрестанном движении. Мертвая вещь идентична сама себе, она такова, какова она есть, тогда как сущностью жизни является движение, изменение. Живое существо в каждый момент становится другим, и именно это определяет его в качестве живого существа. Если принять во внимание, что имевшее до сих пор место мышление человечества возникло в ходе общения человека с вещами и что вся наша логика выводится отсюда, становятся понятными трудности современного мудреца, который выбирает в качестве предмета мышления не мир вещей, а экзистенцию. А здесь даже принцип равенства, эта простейшая аксиома – а равно а – не работает!

Но в том-то и дело, что экзистенциалисты придумывают для себя трудности не забавы ради, что все их движение – это столкновение с возникшими на пути нашего развития трудностями, кото-рые невозможно обойти. Выше я обращал ваше внимание на факт, что наиболее характерная их черта – отвращение к абстракции, теории, схеме, поиск конкретики – находится в соответствии с ощущениями сегодняшнего человека и даже может быть особенно близкой поляку. Теперь следует добавить, что и эта вторая главная их потребность – ухватить то, что движется, схватить мир в его развитии и движении – является насущной необходимостью нашего времени, и, возможно, она еще ближе к нам, нашей неопределенной, находящейся в состоянии брожения польской действительности, чем какому бы то ни было другому народу, ибо поляки в данный момент – люди неопределенные, находящиеся под жестким прессингом Истории, не знающие пока, кем они станут… Могло бы показаться, что как раз марксистская, а точнее – гегелевская, диалектика имеет своей целью ухватить движение и сделать его достоянием человеческого сознания, но между диалектическим и экзистенциалистским представлением о движении существует такая же разница как между впечатлением человека, наблюдающего за движением автомобиля, и человека, сидящего в этом движущемся автомобиле. Диалектика позволяет нам в определенной степени уловить движение, но в экзистенциализме мы сами становимся движением.

Проблема движения, проблема становления не с сегодняшнего дня беспокоит человечество, она в основе кризиса, уже столько веков продолжающегося и проявляющегося все острее. Во времена Средневековья и сам человек, и его жизнь не были слишком торопливыми и слишком загадочными: существовала данная в божественном откровении модель человека, разработанная самим Всевышним, а над бурным океаном жизни простирался неподвижный небосвод, на котором был начертан Вечный Закон, абсолютное слово Бога. Позже под влиянием светской науки люди отошли от Церкви, но почувствовали себя значительно менее уверенно в этом своем новом мире, лишенном абсолюта; впрочем, казалось, что на небе человечества еще остаются четко определенные и неизменные вещи, которым человек всегда будет предан. Взять хотя бы Логику. Разве можно было засомневаться в Ней? Разве логически выведенная истина не останется той же истиной и через сотни миллионов лет? Разве синтетические кантовские суждения априори не имели характер вневременных в том смысле, что находились в зависимости от самой структуры времени? Разве Моральный Закон не сиял на том небе путеводным созвездием? Казалось, что человек стал чем-то более текучим и не столь монолитным, но, несмотря ни на что, продолжает оставаться под неизменным Законом. И лишь в прошлом столетии стала заявлять о себе ужасная идея, идея поистине страшная и демоническая – что человек в развитии сам для себя создает закон, что человек, стало быть, является существом, которое невозможно предвидеть, что не только человеческое существо, но и все нормы, управляющие им, относительны, подвержены процессу формирования и развитию.

Один китаец, с которым я подружился в Париже, говорил: – Откуда мне знать, какими через сто тысяч лет будут наши истины, если этот человек будущего превосходит меня так, что я его не то что понять, представить даже не могу. Это все равно как если бы пещерный человек попытался угадать духовные и интеллектуальные потребности Канта.

Но не только светские мыслители обеспокоены тем, что лишаются стабильной опоры. В Ле Булу, живописной местности в Пиренеях, у Средиземного моря, я вел ученые беседы с одним выдающимся клириком, аббатом Барселосом, который учил меня во время наших прогулок:

– Церковь хочет, чтобы человек как можно более полно использовал свой ум, поскольку, правильно примененный, он тоже приводит к Богу. И нам, людям духовного сословия, приходится считаться с трудностями, проистекающими из факта, что развитие разума становится все более быстрым, а потому рассудочная интерпретация истин, полученных в откровении, постоянно меняется, становясь с каждым десятилетием все более глубокой и новаторской.

Из вышесказанного видно, насколько широко распространено сегодня убеждение, что мы пассажиры поезда, несущегося со все большей скоростью в неизвестное будущее… Движение, ускоренное движение, резкое движение – вот наш опыт, который становится все более и более основательным.

Вот уже сто пятьдесят, а может, и двести лет, как наша истерзанная душа ведет борьбу против двух демонов, которых не получается обуздать, – демона абстракции и демона движения. Когда мы слышим сетования, что наука постепенно убивает нашу человечность, что машина, теория, статистика, система, механизация, бюрократизация делают нашу жизнь нечеловеческой, когда слышен протест художника, поэта, гуманиста, святого против ужаса, в который нас ввергает современная наша цивилизация, мы понимаем, что именно это и есть борьба с абстракцией, с пресловутым «абстрактным конем» Кьеркегора, о котором уже была речь. А когда в наши уши рвется стон по поводу выхода человечества из всех норм, растущей динамичности нашего времени, относительности, функциональности всего, мы понимаем: в нас говорит страх перед этим вторым демоном, имя которому движение, становление, развитие.

Экзистенциализму очень далеко от решения этих трудностей, он скорее представляет собой попытку биться головой о несокрушимую стену. Но у него, по крайней мере, есть тот плюс, что он формулирует наше глубинное беспокойство, как западноевропейские, так и наши, менее осознаваемые, польские боли.