Солнце, солнце… Оно заливает пляжи сильнее, чем соленая вода океана, оно светит и сверкает повсюду, заставляет зажмуриваться и наполняет какой-то утонченной немощью. Южную Америку не поймешь без солнца. Вот и один мой знакомый поляк все никак не мог понять, почему здесь причмокивание означает «нет». После многих лет пребывания в Аргентине, когда солнце как следует прожарило его, он понял: испанское «no» предельно лаконично, но чмоканье – еще более лаконично и экономит силы… Под этим солнцем невозможно быть героем, категоричным, аскетичным, драматичным, метафизичным, под таким солнцем тает пафос и уже никому ничего вообще не хочется. Солнце. Оно дрожит и сияет над пляжем. Дрожит в глазах. Голое население пляжа втискивается во все возможные укрытия от солнца, ищет каждый квадратный метр тени от зонтиков, кабинок, песочных горок. Министр иностранных дел Аргентины дремлет в тени большой соломенной шляпы и ничего не знает о мире. Не знает он также, что над шляпой болтается крючок, закрепленный на тоненькой ниточке, и тихонечко опускается. Приличное общество на этом пляже, называемом Большим Пляжем, прекрасно видит, что кто-то прячется за кабинкой и пытается поймать на удочку шляпу министра, и общество прекрасно понимает, что при нынешней политической напряженности такой акт агрессии в отношении правительства может иметь далеко идущие последствия. Тем не менее никто даже не пошевелится, никому в голову не приходит вмешаться, все смотрят, как – на солнце – опускается крючок, и как – на солнце – танцует он рядом с высокопоставленной правительственной шляпой. Есть! Шляпа взлетает вверх, а пляж глазеет… солнце светит, солнце жарит… Мгновение спустя чиновник просыпается и закатывает скандал, но пока что солнце, солнце, солнце! Так здесь каждая вещь наряду с собственным существованием имеет еще одно – солнечное, в котором она, эта вещь, становится нереальной.

Недалеко от «Океан-Клуба» мне встретилось несколько поляков, и я сразу отметил, что выделяет их, раздетых, на фоне кофейной аргентинской толпы, тоже без одежды. А вот что: они выглядят слишком «технарски». Это определение, может быть, странное на первый взгляд, точно передает тот трудноуловимый эффект, какой производят не только поляки, но и все приехавшие с севера. Они выглядят так, будто в них больше так называемой технической «смекалки» и будто они более хитрые, пронырливые, им присуще нечто такое, что можно заметить в молодом технаре, склонившимся над машиной – настойчивость, упорство, хитрость и рассудительность человека в его отношении к мотору. У поляков этой техники в душе не меньше, чем у хорошо моторизированных американцев из Штатов, по всему видать, что душа их это душа шофера, если не инженера, а когда ты их видишь голышом, то это впечатление еще больше усиливается, возможно, потому, что при таком их виде отсутствие автомобиля как бы естественно. Что же касается аргентинцев испанских, итальянских и индейских кровей, то сразу видно, что они более артистичны, более ленивы, более игривы, и если не более чувственны, то уж точно легче предаются чувственности. Хитрость, направленная на покорение природы, хитроумие Улисса – черта блондинов, сынов земель менее приветливых, а не тех земель, о которых мечтают. Но в поляке эта «техничность» становится романтичной, и даже инженер будет выглядеть как боец и покоритель, а то и вовсе как аскет и пророк, хотя в обычной жизни этот инженер – голь перекатная или картежник.

Мне иногда случается перелистнуть после многолетнего перерыва какую-нибудь из моих работ, уже порядком подзабытую. И тогда я читаю текст напряженно и внимательно, чтобы проверить, как я буду воспринимать его теперь, как прочувствую его «на новенького». Абсолютно то же самое у меня происходит с поляками после двадцати лет пребывания в эмиграции: я вперяю в них взор, рассматриваю, исследую, как они движутся, как говорят, какие у них лица, пытаюсь воспользоваться первым впечатлением, пока взгляд не привыкнет… Меня всегда, еще с моих польских времен, интересовало, как человек выглядит, его образ жизни; мои читатели знают, какое значение я придавал этому. Но тогда, в Польше, утопая в поляках, я был не слишком уверен в правильности своих впечатлений, а мои тогдашние путешествия за границу были слишком краткими для того, чтобы я мог встряхнуть свою впечатлительность. Теперь случается, что в течение восьми – десяти месяцев я не вижу поляков, а, пребывая в Аргентине, буквально купаюсь в самом разнообразном человеческом материале, потому что на этих атлантических побережьях представлены понемногу все расы, все нации… И для меня своего рода болезненное наслаждение увидеть здесь поляка и увидеть его в новом свете, как смотрят на иностранца, проверяя таким образом мои давние впечатления, когда я был прикован к польскости и, что греха таить, прилично ею истерзан.

Недавно в Буэнос-Айресе у меня была неожиданная встреча. Совершенно случайно зашел на концерт – опоздал, вошел в зал, когда уже звучала тема первого аллегро из Героической симфонии – понятия не имел, кто этот худенький господин за дирижерским пультом, но исполнение бетховенской симфонии было приличным и в отдельных моментах настолько оригинальным, что даже вызвало разногласия в оценках моих и моего приятеля-аргентинца. И тогда мы решили пойти и поговорить с дирижером, который показался мне либо немцем, либо австрияком. Ну и пошел я к нему как к немцу, который в последний момент оказался поляком, Станиславом Скровачевским, композитором и руководителем оркестра, который, объехав множество столиц, попал, наконец, в Буэнос-Айрес. И тогда все его физические и духовные черты, отмеченные мною во время концерта, в мгновение ока собрались в единую узнаваемую форму – так бывает с пейзажем, когда какая-то деталь позволяет определить его как что-то знакомое. И одновременно – верьте мне – все это сопровождалось каким-то тревожным замиранием сердца, может, по причине моих давнишних схваток с пресловутым «польским типом», к которому и я был приговорен.

Понятно, что в этой моей реакции не следует искать комплекс неполноценности, совсем напротив – заграница, мир, чужеземная инаковость раз и навсегда вылечили меня от этих недугов, и, будучи поляком, я чувствую себя в высшей степени свободно в каждой среде. Но с точки зрения эстетики экзотизм не только прекрасен, благородно загадочен, но он еще и бегство от грязи, повседневных забот. Это уловил блистательный Марсель Пруст, описывая свои встречи с группкой «деву-шек в цвету»: когда он поближе узнал их, когда ему открылись их заботы, увлечения, мечты, недуги, очаровательные девушки перестали его очаровывать; то же самое случилось у него с аристократическими салонами Парижа, которые наскучили ему, когда перестали быть чем-то неизвестным и загадочным. И для Пруста жизнь состояла, прежде всего, в познании, то есть в убийстве очарования, которое берет начало в нашем неведении. Когда я встречаюсь с поляком где-нибудь в мире один на один, я должен, если хочу быть справедливым, увидеть его в его тайне – точно так, как увидел бы его, скажем, испанец или боливиец. Но могут ли поляки быть таинственными, могла ли Польша, страна скорее никакая и лишенная собственного лица, могла ли она дать миру какой-то особенный и интересный в художественном отношении тип человека? Следует признать, что вообще поляки не проходят в мире незамеченными, хотя, к сожалению, чаще всего обращают на себя внимание чудачествами. Но несомненно существует настоящая польская тайна, некий польский «образ», который привлекает иностранца и вызывает в нем интерес.

Мы обсуждали эту тему в разноязыкой группе после возвращения с фильма, который по-польски называется, кажется, «Покушение». Аргентинцам, англичанам и итальянцам фильм показался довольно экзотичным, но когда я прижал их вопросами, оказалось, что вовсе не по причине поднятой в нем проблематики, художественной формы, сюжета. Ах, нет, это давно всем известно – патриотизм, борьба с агрессором, героизм молодежи – ну да, это всё мы знаем… но вот эти ваши кепки… и то как они носят пальто… эта их интонация и походка… Вот такие третьестепенные подробности, которые неизвестно каким образом попали на экран, заинтересовали их больше всего.