Это своего рода феномен мирового масштаба из-за своих размеров. Всякие там Остенде кажутся деревушками по сравнению с этой купальней, которая во время зимнего сна насчитывает полмиллиона жителей – то есть речь о большом городе, население которого летом прирастает миллионом туристов, в основном из Буэнос-Айреса. Прелестный вид с гор на пляжи. Там, внизу, больше десятка пляжей с толпами народа, массой кабинок, множеством флажков – на протяжении многих километров пляжи и пляжи, кондитерские, бары, купальни и спортивные сооружения, клубы, автомобильные стоянки, зонтики, столики, стульчики, целое пляжное хозяйство – это второй город, выросший у подножья первого, легкомысленный и ласкаемый пеной волн. А за пляжами на крутом берегу, на скалах, гордо высятся отели, ничем не уступающие лучшим отелям Буэнос-Айреса, взору открываются целые проспекты пансионатов. Автомобили, мотоциклы, вертолеты, спортивные машины самых разных форм и калибров, например, омнибус-амфибия, который въезжает в воду и плавает, или детская железная дорога…
И все это движется, гудит, несется, но главным образом толпится… Мар-дель-Плата никакой не отдых. Я приехал на машине поздно вечером и поселился в одном из самых роскошных отелей, не потому что я какой-то миллионер, а потому что хозяин отеля – хороший мой знакомый – подогнал номер под мой карман. Атмосфера изысканная, отель «кишел олигархами», т. е. аргентинской аристократией; эта олигархия была сильно возбуждена, потому что прилетела из Парижа некая condesa[34] с весьма звучной фамилией. И газеты были полны новостями, что такой-то и такой Анчорена или Кинтана устраивает сегодня завтрак в «Океан-Клубе» в честь графини де Ла Рошфуко… Вечером в большом обеденном зале, среди гор мяса и рыбы на подвижных столиках, ни о чем другом не было разговоров, кроме как о том, кто приглашен, а кто не удостоился приглашения на завтрашний аристократический ланч.
Я ужинал вместе с той знакомой, аргентинкой, которая недавно посетила Польшу и которая так похвально выражалась об аргентинской демократии в сравнении с шероховатостями и анахронизмами сегодняшней польской социальной структуры. Я что-то сострил на тему оргии снобизма и спросил, считает ли она и это проявлением американской демократии.
Она рассмеялась.
– Это еще что! Париж – вот где можно увидеть буквально кипящий аргентинский снобизм! Нечто поистине опереточное!
И высыпала передо мной кучу анекдотиков, главным образом о женщинах. Аргентинки в Париже прекрасно одеты, отличаются красотой, так что часто производят фурор, который длится до того момента, пока они рта не откроют. Говорят, на одном ужине кардинал, знаток искусства, бурно восстал против птичьего бездушия их щебета о мехах и Диорах.
– Европа, и прежде всего Париж, – продолжила она, – фатально влияют на моих соотечественников. Вполне разумные молодые люди, но стоит им побывать в должности атташе в тамошних посольствах, как они становятся невыносимыми. Вполне приличные люди начинают вести себя как нувориши худшего пошиба. Их пожирает снобизм не только социальный, но и артистический. Они разрываются от необходимости выбора, куда им бежать – на выставку старинного серебра и хрусталя, или, что еще хуже, миниатюр, или же – на прием к герцогине де Линь.
– Ну, вот видите, – сказал я ей. – Что такое Америка? Деньги. Деньги и, следовательно, роскошь. Роскошь и, следовательно, тщеславие. В послевоенной Польше я не был, но из того, что мне говорили, могу судить, что жизнь там не такая поверхностная…
– Да, но я говорю, – неожиданно отреагировала она, – что нехватка денег рождает еще больше тщеславия, высокомерия, надменности, чем их избыток.
И в подтверждение этих слов рассказала мне о своих впечатлениях о свадьбе, на которой ей случилось побывать в Варшаве; девушка из хорошей семьи выходила замуж за высокого госчиновника. Прием был в доме родителей невесты. Небольшая квартирка, старые чудаковатые матроны с благородным выражением лица, в еще довоенных прическах и одеждах, с безнадежно старосветскими манерами, вместе с тем вежливые и гордые, с какой-то полуиспуганной-полупришибленной предупредительностью, и в контрасте к ним – дамы из правительственных сфер, лучше одетые, но педалирующие развязность и «естественность», неспособные скрыть некоторую агрессивность… – У меня сложилось впечатление, – говорила мне моя аргентинка, – какой-то провинциальной бедности, безнадежной и чванливой старосветскости, где все боятся друг друга, где один перед другим притворяется, где в воздухе висит масса комплексов, обид, неприязни, сведения счетов, и все это под угрозой бессилия, и все это погрязло в немощи… Дайте этим людям больше денег – в момент станут другими. Деньги – это свобода, движение, воздух, игра, разрядка комплексов, уверенность в себе, а бедность – это рабство, заботы, обиды, пустые мечтания, робость, злость и ненависть, зависть, оскорбленное достоинство, уязвленная гордость… Что мне с равенства на бумаге, с правового равенства, если на практике столько бедняков, что примерно тысяча злотых в месяц определяет социальный ранг человека. Насколько же свободнее Америка, несмотря на ее несуразности! Американец в Париже – ребенок и, возможно даже, неумный ребенок… но эта инфантильность не опасна и не противна.
– Короче, поляки вам не особо понравились?
– Да будет вам! Особенно в городах очень много внешне приятных людей: умные, доброжелательные лица. Я говорю всего лишь о парализующем влиянии бедности на этот превосходный человеческий элемент. То есть, другими словами, что зажиточное общество на практике, как правило, демократичнее того, которое кормит и одевает гражданина в хроническую нищету, обернутую в бумагу с фразами о равенстве.
Мы пошли на пляж, собственно говоря, в ту его часть, которая была подальше от воды, где стояли столики под разноцветными зонтиками: цветастая вереница кафе, баров, магазинов, растянувшаяся на полкилометра. В этот ранний обеденный час здесь можно встретить, если повезет, много знаменитостей… и действительно – вскоре мы увидели одну из великих российских княжон. В сопровождении Виктории Окампо, старой мультимиллионерши из олигархии, помогающей людям искусства, которая, по ее собственным словам, «больше денег потеряла на литературе, чем Бернард Шоу заработал».
Обе дамы тянули через соломинку оранжад. Прибежал pibе[35], лет примерно пяти, совершенно кофейного цвета, сын хозяина бара, и с разбегу врезался в кресло великой княжны. Та вскрикнула и вскочила с места, а pibe сообщил, что ее просят к телефону, и, не утруждая себя извинениями, убежал. Княжна было рванулась к телефону, но это (непонятно почему) не понравилось госпоже Окампо, которая что-то сказала ей по-французски (мы не расслышали) и в результате не позволила той уйти. Мы – моя аргентинка и я – улыбнулись: действительно, характерная сценка… великая княжна, мятущаяся между террором карапуза и старой магнатки… сколько же во всем этом было свежести, простоты американского инфантилизма, свойственного обеим (и Северной и Южной) Америкам, такого обезоруживающего.