Снова я в Буэнос-Айресе и снова вынужден переносить все местные неудобства: безумное движение транспорта в центре многомиллионного гиганта, вырастающие в течение минуты пробки из десятков, сотен автомобилей, убийственная толчея – на тротуарах, в трамваях, автобусах, ресторанах, кинотеатрах, война за свободное место, начинающаяся по любому поводу. Регулярная – в 7 и в 9 вечера – отрыжка от сорока до пятидесяти кинотеатров, сосредоточенных на небольшом пространстве: выходящие из них толпы заливают проезжую часть и перекрывают дорожное движение. Неоны ослепляют. Феерические витрины магазинов – а у некоторых даже со сменной экспозицией вроде карусели или лифта – основной источник света для улиц-ущелий, тянущихся между отвесными громадами десяти-, двадцатиэтажных домов.

Недалеко от обелиска я встретил знакомую аргентинку, которая недавно посетила Польшу. Я обрадовался (здесь трудно встретить не поляка, который побывал бы в Польше) за исключением, само собой, коммунистов или тех, чья демонстративная симпатия к Польше позволила совершить это прекрасное путешествие бесплатно, по приглашению правительства или институтов, чаще всего культурных, и после возвращения воспевающих в соответствующих случаю восторженных тонах все, что они увидели. В их стиле, который я определил бы как заказной, во всяком случае наигранный, сразу ощущается рвение, смазывающее весь эффект. А приглашения сыпятся как из рога изобилия. Одна художница рассказывала мне, что каждый второй мастер кисти, даже с небольшими симпатиями к приглашающей стороне и имею-щий какое-никакое имя в искусстве, отправляется в Россию, Китай, Польшу, проводит время в многомесячном путешествии, которое не стоит ему ни гроша и из которого он возвращается с ценными подарками. Во сколько обходятся пролетариям эти идиллические визиты эстетов с гарантированным восхищением? Есть нечто раздражающее, когда видишь посредственных мазил, издателей, скорее нелегальных, второразрядных литераторов, которые только вчера вернулись из Пекина или привозят на своих жилетках аромат болгарских фиалок… но при этом достойно принятые, во сто крат торжественнее, чем в родном Буэнос-Айресе, еще полные чудесных воспоминаний, достающих из чемоданов книги с надписанными посвящениями, памятные меню, букеты и ленты, а еще – кроме этого – серебряные столовые сервизы или чемоданы из свиной кожи, подарки от народа. Естественно, что такой исследователь народной демократии живет только мыслью о следующей поездке, например в прекрасную Прагу, а пока что информирует… правда, сдержанно, чтобы все выглядело серьезно, но в любом случае не отказывая принимавшей его стороне в своей весомой поддержке, поддержке представителя западной культуры.

Но нет, я не враг народа! Я друг народа, и капитализм меня не восхищает, я знаю его пороки… но что́ народ имеет общего с этой официальной пропагандой, проплаченной исключительно по-капиталистически, да и просто раздражающей? Говорить с ними все равно, что говорить с посольскими чинами: каждое слово просчитано. Вот почему я обрадовался, когда столкнулся с аргентинкой, которая, о чудо, за собственный счет отправилась в Польшу по коммерческим делам.

– Дышу! – сказала она, с любовью глядя на Проспект 9 Июля, шириной вроде 150 метров, где в десять рядов едут машины в одну сторону. – Дышу! Демократия – великая вещь!

– Вас утомила польская демократия?

– Польская? Демократия? – удивилась она. – Я возрождаюсь тут, в аргентинской демократии, после польского классового неравенства и вообще феодализма.

Услышав это, я остолбенел и немедленно пригласил ее на кофе в надежде, что мне откроются тайны этого парадокса. Впрочем, парадокс оказался не таким уж и загадочным. Просто она имела в виду, что в Аргентине, в Америке, нет такого резкого различия между человеком физического труда и интеллигентом. Это раз. А во-вторых, нет такой бедности, которая делала бы человека из низшего класса человеком второго сорта. Это два. Городской рабочий в Аргентине или сельскохозяйственный батрак говорит на том же языке, что и интеллигент, на ногах ботинки, на голове шляпа, при ча-сах, курит такие же сигареты, а в воскресный день их вообще не различить. Так вот, у приезжающих сюда из Польши создается впечатление, что здесь «нет пролетариата», и это становится источником большого облегчения. Я в свое время, сходя на берег в Монтевидео, ощутил то же самое: там, в Уругвае, было видно, как один развалился в «кадиллаке», а другой рассекает на велосипеде, но зато исчезло привидение босых деревенских кулём, шпаны в кепке набекрень из городских предместий, евреев в халатах и тому подобной экзотики. Осталось ли сегодня в Польше пусть не именно это, но что-то в этом роде? Видимо, осталось, коль скоро моя аргентинка никак не могла успокоиться:

– Мне стало стыдно, и я почувствовала угрозу. Не как иностранка, а именно как человек «из высшей сферы», из «интеллигенции». Меня не удивляет, что они там у себя сделали революцию. Там реально ощущаются два мира, не имеющие ничего общего друг с другом…

Я между тем заметил, что резервации исключительной нищеты и примитивизма можно найти и в Аргентине.

– Да, но это исключения. И это прежде всего индейцы. Впрочем, их дикость не отменяет достоинства, даже красоты. Но если вы возьмете цивилизованную Аргентину, города, центральные провинции, то там люди выглядят приблизительно одинаково и видно, что жизнь у них тоже приблизительно одинаковая.

Что ж, в определенном смысле она была права. Нищета и здесь бывает довольно острой в районах называемых wiza miseria[33], разве что климат и латинскость расы делают ее до определенной степени приемлемой; ее еще надо поискать, она не бросается в глаза, можно годами жить в Аргентине, ничего о ней не зная. Но даже с ней это все равно Америка, то есть демократия в американском стиле, которая проявляется в тысяче повседневных деталей. Один польский журналист, давно приехавший в Аргентину, ныне покойный, говорил, что в Аргентине можно даже самого бедного пролетария пригласить в лучший ресторан «без зазрения совести». Это «без зазрения совести» имело двоякий смысл и означало, что ни у приглашающего не будет повода смущаться, ни пролетарий не будет ничуть обескуражен. Я тогда – а это было в первые годы моего пребывания в Америке – усомнился в истинности утверждения моего товарища, с которым мы ужинали в ресторане, может, не перворазрядном, но во всяком случае неплохом. И надо же было такому случиться: в ресторан вошел разносчик газет, довольно обшарпанный, в свитере не первой свежести и полотняных туфлях на босу ногу. Мой приятель подозвал его и, купив газету и представив меня как гринго (иностранца), пригласил в нашу компанию. Что тут сказать? Продавец газет подсел, свободно влился в беседу, шутил, закусывал и выпивал как положено, и ему даже в голову не пришло как-то обозначать наше превосходство и защищаться от него высказываниями типа «я простой человек» или «по моему скромному разумению» или «господа ученые луч-ше знают».

Демократия здесь это прежде всего отсутствие робости. Человек не стыдится своего положения. Я не считаю себя каким-то чрезмерно представительным, но, допускаю, что если бы я в Польше начал разговор с учениками, скажем седьмого гимназического класса или студентами, то они, по крайней мере, в самом начале испытывали бы своего рода робость, что, дескать, писатель, литера-тор, интеллектуал, путешественник и т. д. А местный щенок ничуть не встрепенется, даже если перед ним окажется сам Эйнштейн… Это доказывает, что аргентинская культура не иерархична, она монотонна и ровна, как стол, иначе говоря – плоская…

Иногда такая демократия выливается в слишком большую фамильярность. Официант в кафе может встать у тебя за спиной и спокойно читать твою газету. Или позволить себе piropo, т. е. комплемент твоей спутнице. А еще может вывалить на тебя свое плохое настроение, выполняя свои обязанности небрежно, а то и вовсе озлобленно. Но это не потому, что он чувствует себя низшим – совсем напротив, он чувствует себя равным, и досадует, что ему приходится кого-то обслуживать. Лифтер суперотеля посвистывает сквозь зубы, пока везет гостей…

– Так вы, стало быть, на самом деле думаете, что в капиталистической Аргентине равенства больше, чем в социалистической Польше?

– Ну не совсем… В определенном смысле. Я всего лишь хотела сказать, что их равенство… как бы это сказать… от головы, оно – принцип… А наше, пусть неправильное, случайное… но оно какое-то более естественное.