Прежде всего несколько цифр, чтобы у польского слушателя вызвать должное уважение. Высота Ниагары 50 метров, а водопада Игуасу – 66 метров, при громадной ширине этой водной лавины – около трех километров. В сущности, это не один какой-то водопад, а целая их цепь, образующая тонущий в тумане и испарениях полукруг, который невозможно охватить одним взглядом. Превосходство Ниагарского водопада состоит наверняка в том, что он более сконцентрирован и как кулаком бьет в зрителя. И все же Игуасу, наверное, одно из самых демонических явлений в мире.
Сразу после завтрака мы направились к водопаду, который находится на приличном расстоянии от гостиницы. Первое, что попадает нам в глаза, это мошкара… страшное количество мошкары, мух, комаров и прочих насекомых, жужжащих и клубящихся во влажной жаре. На красной земле тучи насекомых, начиная с громадных ядовитых пауков, которых называют «цыплятами», может, потому, что своими гигантскими размерами они под стать цыплятам, и кончая муравьями всех видов и размеров. Все отчетливее доносится издали нечто непонятное, но пугающее, какое-то беспрестанное терзание земли, дрожью своей сообщающей нам о своей муке; стон, крик, гвалт небывалый… Насыщенный испарениями воздух тоже меняется: в нем начинают играть блестки, превращающиеся время от времени в призрачный намек радуги над лесом. Тревожно на душе. Все кажется проникнутым до дна грубым насилием, которое воцарилось над этой местностью. И это чувство самым удивительным образом контрастирует со спокойствием насекомых и муравьев, занятых своими делами.
Наконец гул принимает обличье – это Игуасу. В ближайшей перспективе громадные отвесные стены вод, падающих в кипящий где-то там внизу котел. Поразительное сочетание неподвижности и движения: сам по себе водопад недвижен, хотя все в нем безумствует в неистовой круговерти. Далее, в глубине, уже только облака, за которыми угадываются очередные звенья водопада – и все это летит вниз и летит беспрерывно. Собираясь в это путешествие, я уговаривал своего друга, аргентинца, составить мне компанию, он ответил с неопровержимой логикой, что вода, летящая сверху вниз, не представляет для него никакого интереса, вот если бы вода лилась снизу вверх, на это стоило бы посмотреть. Что ж, возможно. Но и в той картине, которую я теперь наблюдаю, есть нечто не менее удивительное, а именно, что безумие не кончается, что это бешенство продолжается и будет продолжаться неделю, год, сто лет. Самая удивительная вещь в Игуасу – неслыханная и просто-таки недопустимая стабильность водопада, который должен был бы уже давно исчерпаться, выдохнуться, закончиться по причине такого жуткого выброса энергии… а вода все падает и падает сверху вниз, и эти пена, радуга, огни, дрожания – все это практически на века.
Все это происходит в обрамлении зелени: в нескольких шагах дикий лес. По мосткам, переброшенным через русла водопада, добираемся до все новых водных бездн, на дне которых (я впервые увидел нечто подобное) на много метров внизу подо мною висит радуга, опирающаяся своими концами о скалы… Из-за неподвижности этого адского движения тебя почти моментально охватывает усталость… Заглядываю в «дьявольскую глотку», в которой все кипит и грохочет, а там – изумрудные, аметистовые, топазные, даже рубиновые цвета, белизна, сверкающая алмазным блеском, вся бижутерия, неподвижная, как на витрине ювелирного магазина… Смотришь на эту воду, туманы, пены и сияния и чувствуешь себя невыносимо униженным, ибо видишь, что нечего тебе тут делать, что все это не для тебя, не человеческой мерой все тут отмерено. Отчаяние. Отвращение. Грусть. Печаль… И дрожь… Возможно, из-за повышенной влажности. Потом дрожь постепенно отходит.
Отходит, но до конца отпустить не может. И тогда возвратиться на водопад становится манией и безумием: каждый день, дважды в день нужно обязательно сходить на водопад и покидать его всегда с привкусом горького разочарования на устах, окропленных водяным паром. Влажная жара высасывает силы, лишает сна, погружает в дурман, усиленный гулом гремящего водопада. Как только ты сходишь с протоптанной тропы, дает о себе знать буйство растительности вокруг. Я попытался внедриться в лес, но это невозможно: на подмокшей почве поваленные стволы, островки филодендронов, папоротника, орхидей торчат из зарослей, которые не расплести, образующих непреодолимую стену. Экзотические бабочки, трепещущие колибри, обезьяны, то ли аллигаторы, то ли кайманы (я не слишком силен в зоологии и в ботанике), бегонии и комары, комары, комары!
Удивительные перемены отмечаю я в моих попутчиках, с которыми успел сжиться за время этой двухнедельной поездки.
Уж и не говорю о том пенсионере, который впал в тяжелую, хоть, мы надеемся, краткую неврастению и не выходит из своей каюты. Но все другие, с которыми я весело шутил на пароходике, восторженные экскурсанты, радующиеся каждой минуте, – сегодня в молчании, в задумчивости, нахмуренные, подавленные. Что произошло? Аргентинец, городской житель, охотно забывает на своих блещущих витринами магазинов улицах о таящихся в глубине страны пустынях, диких пространствах, о пампе и лесной пуще, он предпочитает не знать, что эта первобытность у него дома. А здесь мы на северо-восточной оконечности, как раз в том самом месте, где Аргентина соприкасается с Бразилией и Парагваем и где чуть ли не физически ощущается дыхание безлюдных земель, простирающихся до недоступных участков Амазонки. Вот и дубеет нежная кожа городского жителя в соприкосновении с дикостью, к которой – и это четко ощущается – она пока еще не привыкла. – Я дикарь! – заявил играющий в индейцев маленький мальчик с пером в волосах. Но здесь это прозвучало слишком серьезно, совсем не по-детски.
Климат и водопад окончательно расстроили нервы. Нескольких дней хватило, слишком уж много всего этого, пора в обратный путь… Мы отчалили, и нас понесла вода, гораздо более обильная, потому что река успела подняться на пару метров.
На обратном пути зашли в Росарио, большой торгово-промышленный город на Паране. Вспоминаю об этом, поскольку никогда ни один из городов не принимал меня так причудливо. Мы прибыли в порт ранним утром, и я вышел на еще пустые улицы и спросил какого-то прохожего, нет ли где поблизости кондитерской, где бы я смог позавтракать.
Он посмотрел на меня и, замахав руками и головой, издал приблизительно такой звук: Буагуаблабуобагвуоа… – Немой, – подумал я и пошел дальше, а на ближайшем перекрестке спросил то же самое у другого пешехода. Тот выкатил глаза, скривился, сморщился, замахал руками и выдал: Уоэбе-е-е-е-еаглюглюглю… Я отскочил как ошпаренный! Что это? Интрига, заговор, западня, устроенная какими-то моими литературными недругами?.. Ибо немыслимо, чтобы я случайно наткнулся на двух немых в Росарио!.. Дойду до третьего прохожего – если этот тоже окажется таким же, я сойду с ума! К счастью, ответил мне по-человечески, обошлось.
Росарио это немного как Лодзь, хоть не столько промышленностью, сколько торговлей живет. Парана позволяет прибывать сюда и океанским судам. Самый уродливый из крупных аргентинских городов, по количеству жителей равен Варшаве, но провинциальный до мозга костей. Странно – столько людей, и они до сих пор не произвели ни одного культурного или художественного движения, – хотя у них есть университет и это отнюдь не рабочее поселение, как Лодзь, только город лавочников, агентов, торговцев, коммивояжеров и самых разных предпринимателей. Впрочем, их духовные потребности вполне удовлетворяет игра в бильярд.
В каждой стране есть свое чудовище. В Росарио на каждом шагу можно увидеть чудовище, представляющее Аргентину, а именно – упитанного мордастого мужика со светящимися румяными щеками, черные усики тенора, прилизанные волосы блестят, взгляд томный, при часах, с обручальным кольцом, его речь легка, нарочито фамильярна и сердечна, он, чавкая, ест суп, ковыряет в зубах зубочисткой и весь в восторге от себя… Боже! Что за монстр! От него так и несет неистребимой глупостью!