Я прервал рассказ о путешествии по реке к водопадам Игуасу в самый драматический момент, когда судно село на песчаную отмель и во внезапно воцарившейся тишине вдруг раздался явственно слышимый шум реки, а перед моим взором вдруг предстал крокодил. Одновременно небо над лесом внезапно накрылось наступавшей клубами со всех сторон черной тучей; только что небо было голубым, а стало черным. Все это было так странно. Казалось, что тучи рождаются из ничего. Ветра мы еще не чувствовали, но вверху творилась сущая оргия: уносимые ветром тучные чернявые тела облаков вертелись по кругу, взлетали вверх, бросались вниз.

Жуткое ощущение! Бессилие судна, его беспомощная тишина, столь огромная, что шаги по палубе отдаются эхом, крокодилы или скорее кайманы дремлют на теплом берегу; сразу чувствуешь, как жарко, когда попадаешь под солнце, которое еще не успели закрыть тучи… и уверенность, что грянет буря… Грянула! Сперва до нас донесся какой-то непонятный гул леса, что-то вроде суматохи, переполоха, грохота, а мгновение спустя раздался шум, стон, вой, зеленая стена на берегу согнулась в придворном поклоне, деревья выстрелили листьями, ветвями, вокруг нас начался как бы всеобщий крик, судно задрожало, завибрировало, как струны арфы, перебираемые какой-то невидимой рукой. Я спрятался за каютами, но мгновение спустя к моим ногам полетели брезенты с верхней палубы, хлынул дождь, и мне пришлось искать укрытия внутри. В салоне группа испуганных пассажиров тупо всматривалась в потоки дождя и в зажженное небо, как часто бывает в Аргентине, одной постоянной молнией, эдаким постоянным фосфорическим свечением… что сопровождалось непрерывным грохотом, прокатывавшимся по небосводу, то ближе, то дальше. Я испугался, что ветер перевернет судно, а капитан, видимо, разделял мое беспокойство, потому что, несмотря на дождь, вышел на палубу и, хватаясь за канаты и перила, добрался до борта, чтобы бросить взгляд на движение вод.

Потом что-то дернуло нас и судно закачалось. Оно обрело свободу! Следом подала голос машина и вернулись так хорошо знакомые нам вибрации, сулившие продолжение пути. Совсем другое чувство, абсолютно, ибо на этом конце земли бессилие невыносимо! Возможно, многие из вас, дорогие слушатели, горько улыбнутся, поскольку для вас, в Польше, Игуасу это где-то недалеко от Буэнос-Айреса, когда смотришь на карту, а Верхняя Парана – так это ж не дикая Амазонка! Но я уже давно заметил: когда человек оказывается в Аргентине, пропорции меняются. Прежде всего, – и это интересно, об этом мне говорил еще до войны писатель Михал Хороманьский, когда я направлялся сюда, – расстояние от Европы до Аргентины это такой слон, который с головы до хвоста длиннее, чем с хвоста до головы. Из Аргентины Европа кажется значительно ближе, практически на расстоянии вытянутой руки. А одновременно внутренние дистанции этой громадной страны увеличиваются просто потому, что у нас с этими расстояниями личные отношения. Огненная Земля гораздо дальше от жителя Буэнос-Айреса, чем от парижанина, а Верхняя Парана, хотя она находится всего в нескольких днях путешествия на пароходе и хотя недалеко отсюда существуют польские поселения, стала для меня грозными субтропиками. Впрочем, она и была ими в полной мере. Здесь уже человек не чувствует себя в безопасности. Люди и пляжи, реки и насекомые, земля и небо – все здесь первобытно и пропитано одиночеством дикой природы.

Как быстро налетело ненастье, так же быстро оно и прошло. Выкатилась луна – гигантская и круглая и изумительно яркая в безупречно синей темноте, в то время как таинственная черная зелень напирала с берегов, становившихся все более крутыми и фантастическими. Что за ночь! Два матроса с гитарами предавались безумию местных мелодий индейцев гуарани… эти места были в свое время, до испанской конкисты, под властью этого племени и по сей день сохраняют их прекрасный язык на всей этой территории, так же как и страстный ритм гуаранских, бразильских или парагвайских напевов, изяществом которых я восхищаюсь.

На следующий день в девять утра у меня завтрак – кофе, сыр и яйца всмятку, а за окном движется зеленая пуща, непроходимая, такая густая, что сквозь нее надо прорубаться, пуща, населенная множеством чудовищ. Есть что-то очень специфическое в психологическом и даже в духовном смысле в этой даже немного аморальной ситуации – что я, перемещаясь по глади вод на комфортабельном судне, с электричеством, с обслуживающим персоналом, с удобствами, с кофе и яйцами всмятку внедряюсь, как ни в чем не бывало, в девственность дикого леса. Я пытался выхватить взором хоть какую-нибудь деталь пейзажа, бесшумно движущегося в нескольких десятках шагов от меня – отдельно стоящее дерево, ветку, корень – и вступить в персональный с ней контакт… не уверен, ясно ли я выражаюсь…

На следующий день мы подошли к Игуасу. Это многоуровневый (из-за большого перепада уровней реки) порт. Пришвартовались к причалу второго этажа и вскоре оказались в гостинице, тоже называвшейся «Игуасу».

Было уже слишком поздно идти на водопад, о наличии которого свидетельствовало едва заметное дрожание всего, даже земли… но мне было трудно сказать, насколько близость столь мощного явления не деформировала наше воображение. Во время ужина я сидел рядом с так называемым portenio, то есть жителем Буэнос-Айреса, с которым я познакомился на судне: вдовец и пенсионер, который после того, как выдал последнюю дочку замуж, решил, наконец, осуществить мечту всей своей жизни – стал путешествовать.

Вдруг в этом гостиничном зале, похожем на все гостиничные залы мира, человек этот отставил тарелку.

– Не могу, – сказал он.

– Вам плохо?

– Не в этом дело, – начал он тупо и как-то витиевато, через силу, что я посмотрел на него с удивлением, – не в этом дело, только хотел бы знать, что я тут делаю, зачем я здесь, какова причина моего здесь нахождения?

Этот вопрос остался без ответа, потому что и мне ни с того ни с сего тоже сделалось… как-то не по себе. Действительно – какого черта мы сюда приперлись?

– Нонсенс! – буркнул, отпихнул тарелку, вышел. Потом мне сказали, что до самого отъезда, то есть в течение шести дней, он не покидал свою каюту. Водопада так и не увидел. Нервический припадок? Неврастения? Ну да, иногда случается конфронтация неизлечимого аргентинского мещанства с глобтроттерством. А может, было в этой реакции нечто большее, чем нервы и мещанство, нечто более основательное… поскольку, необходимо признать, что езда просто лишь ради того, чтобы осматривать достопримечательности, в длительной перспективе может извести человека: сначала нас охватывает ненависть к другим туристам, – но в конце мы начинаем ненавидеть туристов в самих себе.

Нервы аргентинцев вообще в более приличном состоянии, чем у поляков, – и неудивительно. Но поляки гораздо более стойки. Южную Америку раздирают различные истерии, порожденные климатом, историей, не всегда счастливым сочетанием кровей и плохой наследственностью. Чем дальше на север, тем население более нервное, оно мельче, более подвержено разным извращениям. Южный американец почти не знает культа здоровья, физической мощи, спорта, гимнастики, что мне, между прочим, очень в них нравится, поскольку меня никогда не восхищали гигиенисты. Если аргентинцы идут на футбол, то не в качестве спортсменов, а как зрители. Спортом занимаются ради удовольствия, и эти занятия не наполняют их какой-то особой гордостью. О том, чтобы южноамериканец специально, методично, гигиенически накачивал себе бицепсы и делал для здоровья вдохи и приседания, к счастью, не может быть и речи. У Аргентины хорошие спортивные достижения на международной арене, но это просто потому, что здесь можно встретить замечательный человеческий материал. Молодежь восхищается звездами спорта, чьи триумфы на спортивной арене компенсируют отсутствие более существенных преимуществ в политической или культурной областях и представляют собой своего рода эрзац победоносных войн.