Когда-то я уже описывал путешествие по самой большой реке Аргентины – в моем «Дневнике», а если точнее – в отрывке под заглавием «Дневник Рио-Парана». Но то описание наполовину фантастическое… а впрочем, «Дневник», по решению так называемых «компетентных органов», так и не был издан в Польше, проще говоря, его издание было запрещено. А потому не помешает, если я еще раз расскажу об этом прекрасном водном тракте, ведущем на север.

Садишься на пароход на юге. Пароход приличных размеров, а моя одноместная каюта, не претендующая на роскошь, вполне приличная, удобная и симпатичная. Я стою на палубе и смотрю, как картинно исчезает с горизонта Буэнос-Айрес, что, впрочем, происходит и со всеми другими городами, если отдаляться от них на пароходе, по воде: они исчезают в течение пяти минут, как будто растворяются в тумане, во влажной и лучезарной дымке. Едва успеваешь присмотреться к зданиям и башням, а их уже нет, пропадают из виду, и остаются только шум, вода и небо, колыханье на волнах… Вот так быстро оторвался я от Буэнос-Айреса и вышел на воды Рио-де-ла-Плата.

Рио – значит «река», но река ли это? Можно ли это назвать рекой, если ее ширина 70 километров? Мы проходим через эти воды «цвета льва», как говорит поэт Лугонес, почти добираемся до другого берега, поворачиваем на север, выходим на прекрасное место, отливающее серебром, неподвижное, громадное, туманное, застывшее, заколдованное, туда, где Уругвай соединяется с Параной и где начинается Рио-де-ла-Плата. Ночью рассекаем дельту Параны с ее пятью тысячами островков.

На следующий день я проснулся около девяти. Вышел на палубу и увидел вдали город Розарио. В этом месте ширина Параны примерно два километра, и оба поросшие кустарником берега, скучные, плоские, были прекрасно видны.

Чем дальше продвигаемся мы на север, тем интереснее становится наш вояж. Уже на второй день путешествия, под вечер, где-то на широте порта Эскина климат немножко меняется и до нас долетает дыхание субтропиков. Компания на пароходе скучная, обычные пассажиры, большинство из которых выходит в ближайших портах, а часть плывет в Парагвай, в Асунсьон. Мы, смелые исследователи, цель которых Игуасу, представляем особую группу, собственно говоря – аристократию путешествующих. На судне скучно, но река поглощает, на нее можно глядеть часами днем и ночью. Прежде всего, тебя охватывает глубокое удивление, что сколько бы ты не продвинулся к истокам, эта водная громада не становится меньше, что, напротив, это половодье разливается все шире, берега разбегаются в стороны где-то на 10 километров… и взор ловит хитросплетенная сеть островов, мысов, протоков, заливов, среди которых судно выбирает свой путь, то и дело меняя курс. В ночной кромешной темноте, когда человек не отрывает взгляда от глади вод, отмеченной одинокими огоньками сигнальных фонарей, он то и дело как бы в печали, как бы озабоченно спрашивает себя: куда мы сейчас, направо, налево, в эту сторону или в ту… Трудно найти что-либо более «экзистенциальное», более тесно связанное с самой сутью жизни, чем это загадочное путешествие, и поэтому оно так завораживает. Здесь нет умопомрачительных пейзажей, берега в основном лесистые, кустистые, плоские, совершенно безлюдные. А тем не менее вода живет, живет светом; невероятно, что свет творит с водой; порой кажется, что это путешествие не по воде, а по свету… Заходы, восходы, дни, ночи, все это набирает необыкновенную силу, луна восходит с энергией двадцати пяти обычных лун, она занимает все поле зрения, захватывает воображение. И постоянный шум…

На широте Гойи я видел необыкновенную луну: громадный красный щит, зависший прямо над горизонтом и прямо передо мной, примерно в 50 шагах от меня. Я смотрел на нее минут двадцать, не в силах поверить, что это луна – это было нечто столь вещественное, столь беззастенчиво близкое, находящееся тут же, за носом парохода, это была немыслимая, несусветная луна, можно было сойти с ума от этого зрелища. А виной всему были поднимающиеся от воды испарения.

На четвертый день утром мы добрались до Корриентес, столицы одноименной провинции. Здесь мы пересаживаемся на другое судно, потому что наш пароходик сворачивает в реку Парагвай, впадающую в Парану, и направляется в Асунсьон. А мы уже на новом пароходе, поменьше размерами, начинаем последний этап путешествия по Паране до водопадов Игуасу. Направляющиеся к водопадам пассажиры оживляются.

Сразу за Коррьентес все меняется – река в конце уменьшилась до размеров, скажем так, Вислы под Сандомиром, а волнистые и местами неистово вздыбленные зеленые берега начинают напирать с обеих сторон. Виды становятся все более живописными, вода темная и голубая, течение более быстрое. Приходят на память рассказы нашего знаменитого путешественника Виктора Островского, который поспорил, что сплавится на байдарке от Игуасу до Буэнос-Айреса, и выиграл спор: сплав занял у него около трех месяцев.

– Парана – бешеная река, – говорил Островский. – Угадайте, какой здесь перепад между высшим и низшим уровнями воды.

– Метра три?

– Три? Двадцать, а то и больше.

– Невероятно!

– Будете в Игуасу, обратите внимание, какой там порт – четырехуровневый, чтобы суда могли швартоваться на разной высоте.

Островский также рассказывал о своих патетических встречах с одним из пароходов речного флота, вроде как с «Асунсьоном». Так вот, когда впервые его байдарка встретилась на верхней Паране с «Асунсьоном», гордое судно не обратило никакого внимания на маленькую лодочку с двумя гребцами. Через две недели «Асунсьон» снова оказался в верховьях реки и снова встретился с байдаркой Островского, на этот раз уже вблизи Ла-Паса. Команда узнала байдарку и теперь смотрела на нее с любопытством. А когда в третий раз «Асунсьону» попалась на пути (где-то ниже Розарио) та же самая неутомимая байдарка, на пароходе взревели сирены, поднялись флаги, а пассажиры вместе с командой закричали «viva Polonia» или что-то в этом роде, на что Островский мило помахал им носовым платком.

Я спросил его, каковы были самые большие опасности путешествия. Сказал, что небольшие пороги, на которые обычное судно не обращает внимания. С низенькой лодочки их безумно трудно заметить вовремя, не заметишь – лодка может перевернуться. А раз было дело, когда наш «мореход» заблудился в бесконечных разветвлениях реки и его пришлось искать с помощью аэроплана.

Вспоминаю свои разговоры с Островским и реально вижу сейчас другую опасность, которая наверняка отобьет у многих охоту к походам на байдарке, – крокодилы. Пусть небольшие размером, но они есть – похожие на бревно, выброшенное на берег. И надо же было так случиться: только я их увидел, как тут же… тр-р-рах!.. Судно тряхануло, что-то зашуршало, еще удар, крики с капитанского мостика, беготня… Оказывается, мы наскочили то ли на порог, то ли на песчаную отмель. Винт яростно режет воду, пароходик рыпается взад-вперед – ничто не помогает. Вдруг винт останавливается, в уши врывается тишина, а в душу – нехорошие предчувствия. И совсем муторно сделалось, когда я стал различать тихий шум и плеск реки, омывавшей корпус нашего суденышка.

Одно дело, когда ты смело врываешься в девственные леса на машине, имеющей собственную жизнь, и чувствуешь, как это детище цивилизации проникает в природу, точно нож в масло, и совсем другое дело, когда замолкает мотор и здесь, в далеком уголке карты, на безлюдье, отзовется вековечный шум реки в соединении с криками попугаев и обезьян. Было шесть вечера. Мы стали игрушкой водной стихии. Что будет дальше? Может, стоит вызвать помощь из Корриентес? Матрос, которого я спросил, загадочно улыбнулся: не в этом суть.

– А в чем?

Он ткнул пальцем в небо, на котором из-за леса на нас плыли тучи чернее смолы. И грянул гром.