О Ниагарском водопаде слышали? А о Игуасу что-нибудь знаете? В тысяче и нескольких сотнях километров к северу от Буэнос-Айреса Аргентина вставляет палец между Бразилией и Парагваем, палец длиной триста километров и шириной сто. На кончике этого пальца, в краю, сильно смахивающем на тропики, среди зарослей, попугаев, змей и буйной растительности летит сверху вниз масса воды не хуже Ниагары, падает с грохотом и брызгами, увековечивая гул и испарения. Это и есть Игуасу. А добраться в эту дикую даль можно просто – по воде – на пароходе, – плывя семь дней вверх по реке Парана, которая своими размерами под стать горе Аконкагуа. Это путешествие сразу пришлось мне по душе: я обожаю дикость и первобытность, если к ним можно комфортно добраться. Я заказал одноместную каюту на пароходе «Гуарани».

Тем временем зазвонил телефон. – Пан Гомбрович? – Да. – Я журналист, из Польши, можно с вами поговорить? – Конечно. – А можно сделать интервью для прессы? – Нет, предпочитаю, чтобы наш разговор остался абсолютно приватным.

Мы договорились о встрече в кафе на Авенида-де-Майо. Идя туда, я перебирал в памяти все мои встречи в течение послевоенных лет с разными польскими интеллектуалами и художниками, заглядывавшими в Аргентину. Много их здесь было. Тадеуш Квятковский прибыл вскоре после войны. Ярослав Ивашкевич провел в Буэнос-Айресе несколько памятных для меня недель. Потом появлялись другие, менее важные… и с течением времени мои с ними разговоры становились все более трудными и напряженными. Почему?

Впрочем, вот он. Уже за столиком. Высокий, слегка сутулый, полное лицо с правильными чертами, слегка одутловатое и взгляд (это часто наблюдается у поляков) какой-то невыразительный… Мы тепло приветствуем друг друга, но с самого начала что-то мне мешает, что-то не нравится… Я заказываю кофе, а он водку. Хм… водка в пять вечера? Сыплет комплементами, дескать, в Польше у «Фердыдурке» такой успех, такой успех, но я сразу соображаю, что эту книгу он в глаза не видел. Мы быстро переходим на другие темы. Я: «Как вам Аргентина?» Он: «Что вы думаете о Польше?» Разговариваем, и уже через полчаса я начинаю относиться к нему не скажу враждебно, но постепенно ожесточаюсь… и становлюсь сначала прохладным, потом все более и более холодным… Почему? Чем он провинился передо мной?

Попробую аккуратно сформулировать мое против него обвинение, сделать заметки на полях разговора, который успел лишиться приветливых ноток. Меня в нем коробит отсутствие свободы. Но вовсе не в том смысле, что над нами навис призрак политической полиции. Ничего подобного: видать, что он испытывает ко мне доверие, не скрывает, что он в оппозиции к правящей партии, хотя, может, эта его оппозиция не выходит за рамки каприза, сарказма и анекдотов, которые рассказывают за бутылкой водки. О режиме он говорит строго и в некотором смысле с горькой отрешенностью. В чем тогда это отсутствие свободы?

Она проявляется в чем-то более тонком. В том, что он каждый раз чувствует себя другой личностью. Например: мы разговариваем об Аргентине – и он свысока замечает:

– У вас тут постоянно диктатуры, ведь так? Наверняка! Южная Америка!

В этот момент он забыл, что он поляк, у которого дома тоже постоянно диктатура. Высказывается, как европеец. Он гордый европеец, потому что прибыл сюда с пересадками в Париже и Лондоне.

После чего исповедуется:

– Какие магазины! Прекрасные изделия из кожи! А бижутерия!

Сейчас он поляк бедный и скромный, у которого глаза вылезают из орбит (у всех поляков, которые прибывают в Буэнос-Айрес, глаза вылезают из орбит), когда он смотрит на витрины магазинов. Тогда я спрашиваю его:

– А как там с автомобилями в Польше?

Самодовольный ответ:

– У нас есть свои. Вы слышали о «варшаве»[32]? Совсем недорогие. И красивые!

Показываю на улицу, запруженную машинами:

– Но таких пробок в Варшаве нет.

И он тут же почувствовал себя обиженным:

– Вы что же думаете, что у нас нет автомобилей? Вы живете довоенными воспоминаниями. Теперь все изменилось. Автомобилей хватает. Почти столько же, сколько и здесь!

– Что?! Вы это серьезно? В Варшаве автомобильное движение почти такое же, как и в Буэнос-Айресе?

– Конечно!

Я оторопел.

– Минуточку. Взгляните в окно. Здесь трудно перейти улицу, потому что машина за машиной рядком стоят вдоль тротуара. Вы видите? Ряды стоящих автомобилей образуют русло, по кото-рому движутся другие автомобили. Сотни и тысячи. Давайте выясним. Соглашусь, что в сегодняшней Варшаве их гораздо больше, чем в той, прежней, но ведь не столько! Даже близко этого нет! Исключено!

– Как это исключено?! Вы не в курсе! У нас многое изменилось. Мы тоже модернизируемся!

Я был взбешен, что позволил ему втянуть себя в бессмысленную автомобильную дискуссию. Но… откуда в нем такое ожесточение? Только что он говорил, что в Польше нужда и нищета… а тут вдруг начинает приукрашивать, преувеличивать, хвастать, точно записной стопроцентный обожатель коммунистического режима… и, разъяренный моим противостоянием, бросается в монументальное и поразительное вранье! Откуда в нем эта метаморфоза?! Ах, понимаю: у него перемешались ответственности; пять минут назад он возлагал ответственность за польскую нищету на коммунизм и поэтому без унижения признавал банкротство Польши. А после этого мы заговорили о национальном автомобильном производстве, и он этим успехом возгордился как достижением всего народа, а не партии. Забыв, что страна под коммунистами, он ощутил гордость всеми этими «варшавами» – это его воодушевило, ему захотелось похвалиться польским прогрессом, современностью, цивилизацией, а когда столкнулся с моим недоверием, перебрал меру, как каждый мечтатель и враль… Так был ли он в конечном итоге горд той Польшей, которая принадлежит не ему (и он это знает), а коммунистам – был ли он с ней так сильно связан, что, заявляя о своей оппозиции к режиму, зная, что народ не может нести ответственность за положение дел, вызванное чьей-то чужой экономикой, он все же отождествлял себя со страной, скрывал ее беды и выдумывал ее триумфы…

Я посмотрел на него и резко перешел на тон, который открывает во мне желание утопить собеседника, досадить ему. Этот тон почти всегда является под конец моих разговоров с гостями из Польши и не сулит ничего хорошего.

Чего я не могу им простить? Стыда! Они стыдятся, они не в состоянии разговаривать об этих вещах спокойно, свободно, их душит стыд вместе с уязвленной национальной гордостью и задетым тонким чувством собственного достоинства, а еще – зависть и болезненный комплекс неполноценности, – все это заставляет их постоянно менять маски!.. Таковы эти интеллектуалы из Польши. Нагруженные комплексами, они непредсказуемы: никогда не знаешь, что выскочит из них. Я опасаюсь, что мои слушатели в Польше обвинят меня в том, что я сильно преувеличил, скажут, что нет в Польше таких нервных… но не забывайте, пожалуйста, что я этих людей наблюдаю за границей, за много тысяч километров от места их жительства, когда они потрясены, ошеломлены, опьянены этим внезапным столкновением с миром. И тогда выясняется, что они совершенно не готовы к этому столкновению. Эти люди не продумали и духовно не проработали свою ситуацию в мире. В них обнаруживался недостаток уравновешенности, спокойствия, уверенности в себе, свободы – чего-то такого, на что может решиться даже заключенный, даже последняя бездарь, но при условии, что он понимает себя. Их отношение к Польше то и дело меняется, а в результате их отношение к миру становится фантастическим и непредсказуемым.

Мне кажется, что современная наша литература тоже не без вины: она не смогла воспитать народ.