Вскоре после покорения Аконкагуа (пусть не ногами, а только взглядом, но и это не каждому выпадает) мы двинулись в обратный путь, в Буэнос-Айрес. Смеркалось, поезд несся через пампу, надвигалась буря, аргентинская, с ежеминутными молниями, а перед нами в спускающейся ночи было видно зарево громадного города и силуэты его небоскребов. Вокзал Ретиро – и вот я снова на знакомых улицах столицы, которую также называют «большой деревней», потому что, хоть здесь и проживают шесть миллионов, многое здесь от провинции, город не кичится, не блестит стеклом, не давит громадой, как европейские столицы. Буэнос-Айрес – это центр, набитый многоэтажными колоссами, автомобилями, где сорок больших кинотеатров с регулярностью сеансов вываливают из себя на улицы кучи народу, а бары самообслуживания слепят иллюминацией, а в паре шагов от этого центра – несколько десятков районов, широко разбросанных, тихих, мрачных, точно несколько десятков маленьких городков, соединенных друг с другом. Самая длинная улица Буэнос-Айреса, Ривадавиа, кажется, самая длинная улица в мире, ее длина, если не ошибаюсь, более 30 километров… зато Авенида Нуэве де Хулио (т. е. Проспект Девятого Июля) шириной 150 метров, похоже, самая широкая улица в мире.

Теперь надо было решить: куда ехать? Передо мной, корреспондентом иностранного журнала, были открыты все двери. Мои друзья уговаривали меня поехать в Барилоче, в горы, на чудесные озера, на юг, где можно увидеть деревья, которым две-три тысячи лет. А потом – говорили они – ты можешь продолжить путь и заехать в Патагонию, даже на Огненную землю, это территории – добавляли они – мало известные и первобытные, где многое можно увидеть. Первобытное? Я ужасно люблю углубляться в девственные заросли или в дикие пустыни, но я не люблю тряски, пыли, зноя, сырости и трудностей с чисткой зубов. Я так красноречиво защищался, что одна из наших знакомых пригласила меня на экскурсию, которая больше соответствовала моей цивилизованной натуре, то есть на круиз по Тигре.

Что такое Тигре? Взгляните на карту. Недалеко от Буэнос-Айреса сливаются две огромные реки – Парана и Уругвай, образуя колосс – залив Рио-де-ла-Плата, широкий, на несколько десятков километров, над которым лежит столица Аргентины. Но Парана, прежде чем она соединится с Уругваем, разливается в громадную дельту размеров в несколько польских воеводств. Каналы и островки. 5000 островков и столько же каналов, заросших деревьями и буйной влажной растительностью, как тропический букет.

Мы выплыли из порта в Тигре. Вокруг байдарки, моторные лодки, маленькие пассажирские суденышка, что-то вроде венецианских vaporetti, красивые и яркие на воде. Замечу мимоходом, что Америка лучше, чем Европа, пользуется цветом в повседневной жизни. Здесь цвета одежд или предметов чище, живее, симпатичнее, благороднее, чем, например, во Франции.

Разрезаем воды канала, широкого, как аллеи Уяздовские, тихого, как Лазенки, под сенью больших зеленых деревьев, так густо переплетшихся вершинами, что они образовали шпалеру. Можно месяцами кружить по этим каналам и никогда не возвратиться на прежнее место. Компания, расположившаяся на палубе небольшой яхты, люди искусства… литераторы, художники… С заходом солнца ативизировались комары, да и беседа стала более интеллектуальной. Предпочитаю комаров артистическо-интеллектуальным диалогам с аргентинцами. Странные они люди! Казалось бы, культура здесь действует наоборот, суживая горизонты и выливаясь в достойную сожаления мелочность: совсем недавно я восхищался смелым, непосредственным отношением к жизни и миру горстки необразованных туристов, созерцавших Аконкагуа, а теперь, прислушиваясь к дискуссии моих коллег по перу, я чувствую себя снова в этой «худшей» Южной Америке, о которой они говорят с пренебрежительной усмешкой как о чем-то второстепенном и неважном. Если что и губит аргентинское искусство, так это жажда предстать перед миром, встать вровень. Главная забота этих художников – не донести до читателя собственную боль или страсть, не открыть истину, не повлиять на формирование жизни, а всего лишь написать роман «на европейском уровне» и прославиться в Париже. К искусству здесь относятся, как к международным спортивным соревнованиям и часами выясняют причины низкой результативности южноамериканской команды. И почему-то им в голову не приходит, что гол в чужие ворота не слишком счастливое начало для серьезного творчества.

Мы говорим о Борхесе, ведущем прозаике Аргентины. Я высказываюсь критически… на мой вкус, фантастическая метафизика – путаная, бесплодная, скучная и, собственно говоря, мало оригинальная. И вот какой я получаю ответ:

– Возможно… Но он единственный наш писатель высокого уровня. Собрал очень хорошие отзывы в Париже – читали? Оно, конечно, жаль, что он пишет так, а не иначе… мне самому хотелось бы видеть его более связанным с жизнью, с действительностью, более полнокровным… Но в любом случае это настоящая литература.

Трудно. Ничего не поделаешь. Для них главное – иметь литературу, потому что у других народов она есть. Голод на имена, которые можно было бы предъявить Европе, столь велик, что этого Борхеса почитают во всей Южной Америке, хотя боюсь, не слишком много у него настоящих читателей. Но они трясут им как знаменем. Я пытаюсь еще раз объяснить им сущность qui pro quo, которое делает невозможным никакую самостоятельную духовную жизнь. Странное дело: люди вроде умные, а такой простой вещи не понимают. Существует какая-то мания, манера, отклонение, извращение, которые их ослепляют и лишают свободы суждения. В Аргентине (кажется, я это уже говорил) чем выше по социальной лестнице, тем хуже. У пролетариата есть много естественных достоинств высшего качества, и он прекрасно выдерживает сравнение с Европой. А высшие сферы, как правило, мало имеют общего с культурой… а если и имеют, они манерны, риторичны, пусты, отягощены импотенцией.

За долгие годы пребывания в Аргентине я часто сравнивал польский литературный мир с местным. Эта духовная вторичность, заставляющая общаться с действительностью не непосредственно, а всегда через какой-нибудь авторитет и какие-то другие, зрелые, культуры, и в Польше давала о себе знать, разве что, может, не так сильно. Думаю, аргентинцы имеют одно техническое преимущество над поляками: из-за того, что их история непродолжительна, а литература молода и бедна, у них больше места в голове для мировой мысли и искусства. Нам боком выходят три наших поэта, потому что изучение этих романтизмов отнимает время, которое с бесконечно большей пользой мы могли бы посвятить современным артистическим или философским течениям. Зато аргентинец лучше знает всемирную литературу и всемирную историю. Что касается знакомства с философией и вообще с мыслью последнего времени, то, полагаю, как польские, так и аргентинские литераторы не имеют об этом ни малейшего понятия. Однако в принципе мне кажется, что в интеллектуальном плане несколько больше преуспели аргентинцы, чем они обязаны также – допускаю – близкому контакту с Францией. В интеллектуальном и художественном отношении Аргентина чуть ли не французская колония, как признаются сами аргентинцы.

Зато поляки, несомненно, первенствуют в темпераменте, в поэзии и отличаются более сильным ощущением реальности. В темпераменте – потому что аргентинец не любит безумствовать, похоже, не любит чрезмерности жизни… В поэзии – потому что здесь не хватает лиризма. В ощущении реальности – потому что аргентинское искусство будто с другой планеты.