В конце концов, надо увидеть эти Анды, которые отсюда, из Мендозы, не видны, потому что их заслоняет ряд менее выдающихся вершин, «пре-Кордильер». Вас, возможно, удивит, что лишь после нескольких дней пребывания в Мендозе мы стартовали к сердцу этих великих, будоражащих душу туриста гор? Неужели возникли какие-то технические трудности? Нет, трудностей никаких, несколько десятков километров на машине по шоссе. Но не забывайте, что в Польше одна природа, а тут другая. В Польше она как комнатная собачка, знакомая и ласковая; человек, если доедет до Закопане, то пройдется пешочком в долину, ляжет на траву и погрузит лицо в мох. Здесь дико, трудно и монументально. Здесь не до любезностей. Почти невозможно войти в контакт со здешней природой. Человек сам по себе, а природа сама по себе. Потому-то мы и не спешили к ней, проводя время в кафейнях Мендозы…

Выезжаем в восемь утра, уже на двух машинах, потому что к нам присоединились знакомые Каналя. Сейчас туман, но скоро он рассеется. А пока что мы поедем через город, потом по прекрасному шоссе, которое ведет в горы, все выше, выше и выше; вот уж и город где-то внизу – сам город или какой-то из его районов, а может, и вовсе другая местность. Здесь теряешь ориентиры, на это жалуются все туристы в Андах: все настолько большое, что ничего нельзя охватить взглядом, обязательно наблюдатель в таких перспективах что-нибудь да неправильно увидит. Теперь шоссе сузилось вполовину, стало однополосным, периодически встречаются выдолбленные в скале ниши, в которые можно оттащить сломавшуюся машину, чтобы не перекрывала путь другим.

Воздух становится таким ядреным, что я, можно сказать, почти пьян… но этого мало! Вот бы упиться до отключки! Ладно, согласен даже на одну рюмочку! Потому что все пропасти, в которые я со страхом глядел на протяжении всей своей жизни, представляются мне теперь миленькими ложбинками по сравнению с тем, что сейчас открывается моему взору, рядом, в дюйме от колеса автомобиля; это и пропастью-то не назовешь: какое-то пространство, резко, чуть ли не с криком, срывающееся вниз и такое головокружительное, что жилы на шее надуваются, а сердце подкатывает к горлу. За рулем шофер из туристического агентства, опытный, но лучше, чтобы вместо него был кто-нибудь с крыльями кондора, кто в случае чего смог бы схватить меня клювом и аккуратно пронести на пару километров вниз. Ежесекундно думаю, что вот оно, самое плохое, только что миновало, и так же постоянно замечаю перед нами новые серпантины, еще более страшные и совершенно несовместимые с жизнью. Растут стены скал, рождаются долины, котловины, обрывы, играет свет, но я почти ничего не вижу, будучи болезненно скованным пропастью и страхом. Лишь иногда вспоминаю, что это Анды: цветные ленты абриса хребтов в рыжих, серебристых и золотистых пятнах скал, слившихся внизу холодной зеленью. Пусто и тихо. Неимоверная свежесть вечного уединения. Плюс застывшее движение. Горы – это всегда застывшее движение; неподвижность движения мучила меня в Татрах, в Альпах, в Пиренеях. А в Андах – возможно, из-за того, что массы здесь более вулканические – напряжение движения еще мощнее и мучительнее!

Километры и километры, и всё в гору и в гору. Вот уже жар мотора пышет нам в лица, но нам еще ехать и ехать. Это пока вступление, увертюра. Мне хочется смеяться, в висках стучит кровь, взор моментами туманится… сколько же метров над уровнем моря? – Как там ваша пуна? – шутит мой сосед. Пуна – это высокогорная болезнь. Но мы еще слишком низко, чтобы вести о ней серьезный разговор.

Вдруг наш водитель поворачивается к нам (безумец!) и говорит с улыбочкой:

– Закройте, пожалуйста, глаза.

Убежденный, что откуда-то на нас выскочит самая бездонная из бездн, я зажмурился с торопливостью труса. Но автомобиль остановился через минуту, и мы услышали:

– А теперь откройте!

Открыли.

Удивительное ощущение полного надежного счастья. Вот оно. Сердце гор! Вот она – Аконкагуа, как будто утонувшая среди других вершин. Ощущение странное, мучительное, непонятное и неописуемое. Несколько дней прошло в сборах на эту экскурсию. Только здесь я понял, что́ меня так мучило все эти дни – предвкушение гор, которое, возможно, уже давно, в течение многих лет было во мне; моим безотчетным подспудным желанием было добраться до этого места Америки… И вдруг – вот оно наконец случилось, и можно достать его взором, как рукой…

И из того, что я читал, я сделал вывод, что Гималаи производят еще более сильное впечатление. Не стану разглагольствовать о белизне – туманной, местами холодной, будто стеклянной, – выпавшей на свернувшееся в фантастический клубок и порезанное горными массивами пространство. Гнездо самых высоких гор было далеким и святым, а весь драматизм сконцентрировался на ближнем плане. Вихри и напряжения материи были огромными, но (перед лицом того, что все вокруг дышало громадой) эта огромность требовала интеллектуального подтверждения, следовало сказать себе: какое же все это большое. В такие минуты человек испытывает горькое разочарование, подобное тому, какое сопровождает меня при встрече с выдающимся произведением искусства, когда, например, я всматриваюсь в идеально пропорциональный в своем величии кафедральный собор или слушаю мощный великолепный оркестр, идеально уравновешенный в плане соотношения инструментальных групп: жаль, что такая концентрация элементов, в таких масштабах, разрешается в настолько совершенных гармониях и пропорциях, для которых размер не имеет значения. И здесь то же самое разочарование: обузданная пропорциями величина растворилась в гармонии, будто ее – величины – и не было.

Из машин высыпали люди – и вся группка старательно всматривалась в пейзаж. А я – в них. Что чувствовали эти аргентинцы?

И вдруг я понял, что произошло бы с поляками в аналогичной ситуации в Польше. Волнение. Гордость. Счастье. Религиозный экстаз. Возможно, кто-то вздохнул бы или даже зарыдал, но в любом случае смотрели бы на это как на нечто свое, нечто «наше»; польскость этого пейзажа была бы самым большим его плюсом. А кто-нибудь из группы, возможно, сказал бы: «Ну где еще в мире увидишь такую красоту, как наша…»

Здесь – ничего подобного. Видимо, никому в голову не придет, что эта вторая в мире по высоте горная вершина принадлежит Аргентине. Они смотрят на нее просто как на гору… всего лишь гору. Только в этих обстоятельствах я замечаю, до какой степени аргентинцы империалисты и насколько сильно в них сознание их предназначения в мировом масштабе. Не знаю, откуда все это – то ли от размеров страны, то ли из-за того, что недостаточно населения и низка его плотность, или из-за того, что население по большей части пришлое, только здесь человек – гражданин мира, и у него есть ощущение своей роли в мире… Здешний национализм принимает порой гротескные формы, но ограничивается политической сферой, а в повседневной жизни, в общении с природой аргентинец воспринимает все с дальним прицелом, его ощущение проникнуто дыханием этих гор, которые своей громадой крушат границы государства и становятся собственностью Америки. Аргентина в гораздо большей степени является Америкой, чем Польша Европой. Правда, у них с одной стороны Анды, а с другой Атлантика, а в центре – реки, по которым можно доплыть до Бразилии и Парагвая.

Ох уж, эти перспективы… Сколько раз я в этом отношении сравнивал Польшу и Аргентину. Здесь взгляд выстреливает, как снаряд: на юге – Огненная Земля, на восток – Африка, Европа, на север – Штаты… Аргентина, притулившаяся так незаметно где-то в уголке карты, на самом деле стоит лицом к самым дальним ветрам, из нее видится больше мира, чем из Англии. А Польша? Втиснутая между столькими большими и малыми странами, сдавленная, с извилистой Балтикой, которая проливами соединяется с океаном, лишенная географического лица, невыразительная… Если география правит человеческим духом, то дух в Польше должен быть мелочным, узким, захолустным… Но разве дух не бывает строптивым? Противоречивым? Разве он не в состоянии преодолеть самого себя? Польша, думается мне, призвана к самому крайнему, экстремальному универсализму, потому что только это способно компенсировать ее географическое положение.