Может, вы помните, как мы расстались? Карнавал в Мендозе, выбор королевы красоты (правда, в масштабах самого обычного района) и шесть поэтов, готовящихся продекламировать шесть революционных стихов, воспевающих свободную любовь! Должен объективно признать, не вдаваясь в моральную оценку проблемы, что степень разгоряченности молодых мужчин велика, а все потому, что фантазия и разные выдумки европейцев живописуют им поистине чудеса, творящиеся в далекой Европе.

– Надо же, – говорит с чувством собственного превосходства молодой иммигрант, француз, датчанин, ирландец, норвежец, поляк, – а у нас совсем другое дело, у нас женщина такая современная, что не чинит нам препятствий! Аргентинец – чрезвычайно легкий, простой в том, что касается тела (никакой робости, сдерживающих моментов, стыдливости), и одновременно, непонятно почему, сложный и полный угрызений совести – слушает эти сказки и преисполняется завистью и восхищением. Ах, эта Европа! Живут же люди! Не стоит забывать, что Аргентина вместе со всей Америкой уже много столетий подвергается обработке со стороны европейской лжи: каждый прибывший сюда европеец, прежде всего врет, а если и не врет, то с лучшими намерениями приукрашивает свою далекую родину. А у аборигенов от этого фантазия разыгрывается, их представление о мире напичкано мифами. Лучше всего проходят возбуждающие легенды эротического содержания; понятно, один щенок говорит другому, что поимел десятки женщин, и так создается вымысел, обостряющий аппетит и поднимающий неприятный вопрос: а я? У него получилось, а я чем хуже? Именно таково состояние молодой аргентинской фантазии, постоянно возбуждаемой мифом легкой жизни.

К сожалению, приходится признать, что Польша среди здешней городской молодежи имеет в этом отношении исключительную репутацию, может, потому что торговля живым товаром до Первой мировой войны обеспечивалась в значительной мере польским элементом – и туда уходит своими корнями не слишком для нас приятный факт, что слово «Polaca»[30] здесь может употребляться также как оскорбление, как синоним слова «потаскуха».

Понятно, что факт не слишком приятный для нашего чувства национального достоинства. И тогда польская колония, имеющая больше понятия о национальном достоинстве, чем чувства юмора, выступила с призывом к аргентинской прессе, чтобы пользующееся дурной славой слово «Polaco[31], Polaca» заменить словами более пафосными – «Polones» и «Polonesa». Над чем аргентинцы смеялись до слез. Так было когда-то. А сегодня? Неужели Народной Польше удалось хоть сколько-то исправить это несправедливое мнение о морали польских женщин?

Снова я должен вздохнуть – увы! И к тому масса причин. Здесь, естественно, нет настолько наивных, чтобы дать себя увести правительственной пропаганде – не столько польской, которой капля в море, сколько советской. Даже самые глупые из коммунистов не верят картинкам, представляющим освобожденного юношу с лучезарным взглядом и освобожденную марксистскую девушку с безупречной грудью, белоснежной улыбкой и ясны-ми глазами. Конструктивистские фотографии со спортивных арен тоже не производят сильного впечатления. Зато кружат сплетни об алкоголизме среди молодежи, о хулиганстве, скандалах в общежитиях, малолетней преступности – и это в большей степени касается Польши, чем России. Эти вести приносят не только враждебные режиму эмигранты, но и прибывающая из Польши молодежь, причем политически неангажированная, а то и вовсе (исключительное явление) прокоммунистическая. В ее рассказах слышится другой тон, чем в самохвальстве иных европейцев, отождествляющих свободные отношения с культурой, прогрессом; в новопольском варианте это дело становится более извращенным, будто речь идет о становлении «черной», трагической поэзии обреченных. Та молодежь, что в последнее время прибывает сюда из Польши, в общем какая-то истеричная… порой чудаковатая… иногда несусветная… всегда странная… Я вспоминаю об этом на основании нескольких личных контактов с ними. Вот хотя бы совсем недавний случай. В один провинциальный городок прибыла миловидная 16-летняя варшавянка, экзотическая для здешних мест голубоглазая блондинка, приехала к своим дядям-тетям, тоже полякам, ее отдали в школу, все как положено. Естественно, местная молодежь заинтересовалась приехавшей de la Polonia bolche, то есть из большевистской Польши. Но энтузиазм быстро остыл. «Какая-то она ненормальная, – говорили мне ребята, – что-то у нее с нервами, припадки бывают, истеричка…» После чего о ней стали говорить со злостью: «Да она фальшивая». «Почему фальшивая?» – спрашивал я. «Потому что говорит, что они там, в Польше, ведут себя как хотят, а здесь строит из себя недотрогу!»

Меня это заинтересовало, я навел справки, и оказалось, что девушка вовсе никакой не демон, а совсем напротив – нежное, чистое создание, но ее выведенная из равновесия душа находила компенсацию только в черной легенде… и, не будучи в состоянии похвалиться перед Америкой материальным достатком, культурой, прогрессом, автомобилями или холодильниками, она хвасталась чем могла, то есть грехом! Ведь и на него есть спрос! Смелость! Грех! Хласко – типичный представитель этого своеобразного черного кокетства a ля Саган, и благодаря этому он так популярен на Западе.

Вот так европейские легенды с добавлением пикантных новостей о царящей в Северной Америке «легкости» влияют на умеренную испанско-итальянскую, латинскую душу Аргентины. Женщина быстро модернизируется, все быстрее, и, возможно, слишком быстро на вкус поколения, которым уже больше тридцати, в возрасте, когда мужчина хочет иметь спокойный дом с приличной женой. Но молодежи, которая не спешит жениться, хотелось бы еще больше и особенно – чтобы процесс женской модернизации шел еще быстрее.

Таких поэтов, с которыми свел меня сегодня Каналь Фейхоо, хватает, поэтов, для которых «сексуальная реформа» – самое главное, самое срочное. Бунт этой молодежи горек, он не терпит отлагательства и прибегает к любым возможным средствам… Под конец войны (а может, сразу после ее окончания) со мной случилось вот что. Звонок. Входят два шпингалета лет примерно семнадцати. «Вы писатель? – Ну да. – Вы испытываете финансовые затруднения? – Да. – Вы европеец, вы прогрессивный человек? – Да. – Хорошо. Вот вам 100 песо задатка. Мы заплатим вам тысячу за написание книги против аргентинской женщины, в которой ее надо высмеять, уничтожить, заклеймить ее трусость, традиционность, мещанство! И мы найдем издателя!» Они были очень разочарованы, когда я им отказал.

Естественно, война за женщину отражается на отношении городской молодежи к католической церкви, которая в Аргентине имеет большой авторитет. Я был на севере, в Сантьяго-дель-Эстеро, когда начались студенческие волнения в связи с принятием закона о предоставлении высшим католическим и других вероисповеданий учебным заведениям тех же самых прав, что и государственным. Это вызвало бурный протест большинства студентов, к которым присоединились ученики средних школ.

В одно прекрасное утро я увидел на главной площади Сантьяго большую толпу малолеток, собравшихся под отеческим оком полиции. Один из этих чангос держал пламенную речь, требуя отставки правительства и изъятия из школьной программы уроков религии. Его речь была настолько сильной, что когда он кончил, я подошел к нему и спросил, в чем причина такой ненависти к Церкви и церковникам. И тогда он хитро подмигнул мне, ткнул под ребро и лаконично ответил: «Девочки».

Девочки – не единственная причина. Просто здесь, как и везде, размножился тип, исключительно выводящий из себя, тип полуинтеллигента с жуткой кашей псевдонаучности в голове, который, по его собственному убеждению, уже расстался с «суевериями». Но революционность молодого аргентинца негрозна: он слишком латинский, слишком компанейский, улыбчивый, несмотря ни на что, ему слишком хорошо живется. Если тебе двадцать лет, сказал один мудрец, ты поджигатель. Но если тебе за сорок – ты пожарный.

Так, стоп, что все это имеет общего с Мендозой? Напрочь забыл о Мендозе. Ничего не поделаешь. В другой раз поговорим о ней.