Глава 3
11 сентября 1941 года
День второй, полдень
Полковник Глейман еще раз крепко, по-отцовски, сжал мои плечи, его пронзительные, уставшие глаза на миг смягчились.
— Держись, сынок. Теперь ты со своими. — Он отступил на шаг, и его лицо снова стало жесткой, командирской маской. — Валуев, следуйте в хвосте колонны. Нам еще предстоит разговор, подробный. А пока — отдыхайте. Вы его заслужили.
Он развернулся, резко, по-военному, и быстрым шагом направился к своему «Темпо». Трофейный автомобиль фыркнул двигателем, развернулся на обочине, подняв облако серой пыли, и умчался вперед, к голове стального «питона».
Мы вернулись к нашему «Ситроену». После грохота взрывов и воя сирен мне показалось, что наступила почти идиллическая тишина, хотя рядом гудели сотни автомобильных моторов. Мы залезли в кабину, и Валуев, не спеша, аккуратно влился в общий поток, заняв место в самом хвосте гигантской колонны.
Движение шло относительно медленно, почти лениво. Первые три часа пути прошли на удивление спокойно. Над нами, в разрывах между редкими, пушистыми облаками, периодически проносились звенья наших истребителей — знакомые, успокаивающие силуэты «Ишачков». Их звонкое жужжание стало саундтреком нашего марша. «И-16» барражировали над колонной, как сторожевые псы, и их присутствие действовало на нервы куда лучше любого успокоительного.
Я высунулся в открытое окно, подставив лицо теплому ветру. Пейзаж за окном медленно менялся. Густые, почти непроходимые леса, ставшие на несколько дней нашим домом и убежищем, постепенно остались позади. Их сменили бескрайние, убранные поля, золотящиеся стерней, перемежаемые островками мелких, светлых рощ и перелесков. Изредка попадались небольшие деревеньки — пара десятков белёных хат под соломенными крышами, покосившиеся плетни, и полное отсутствие мирных жителей. Война прокатилась здесь своим катком, оставив после себя гнетущую, безжизненную «пустыню».
Главным свидетельством успешных действий наших передовых частей недавних боев была немецкая техника. Вернее, то, что от нее осталось. По обочинам дороги, словно скелеты доисторических чудовищ, чернели обгоревшие остовы вражеских машин.
— Обрати внимание, Петя, еще один «Панцер-два», — я ткнул пальцем в очередной почерневший корпус с оторванной башней. — Ни одного среднего танка нам до сих пор не встретилось. Только «единички» и «двоечки». А наших подбитых вообще не попадалось! — добавил я, всматриваясь в даль. — Ни одного «Т-34» или «КВ». Лишь фашистский железный хлам.
Валуев, не отрывая глаз от дороги, кивнул и сказал, усмехнувшись с довольным видом:
— Угу. Я еще три штуки чешских танков немного поодаль видел. Как их немцы обозвали — «панцер тридцать восемь». Для наших «кавэшек» и «тридцатьчетверок» всё это стадо — легкая добыча, просто помеха на пути. — Он помолчал, изучая еще несколько почерневших скелетов дальше по дороге и продолжил, но уже с грустью в голосе: — Это всё, конечно, очень хорошо — вот так идти по немецким тылам, без потерь, сжигая всё на своем пути. Но скоро мы выйдем к линии фронта, а там нам будут противостоять совсем другие танки. И другие, более опытные бойцы за их рычагами и прицелами орудий. Боюсь, что там мы кровушкой умоемся…
Я продолжал обозревать кладбище сгоревшей техники, по которому можно было изучать географию европейской промышленности — регулярно встречались немецкие грузовики «Опель» и «Мерседесы», французские «Рено» и «Ситроены», чешские «Шкоды» и «Татры». Все они были исковерканы, оплавлены, разворочены взрывами. Возле некоторых валялись трупы немецких солдат. Это зрелище — бесконечная вереница вражеских «погорельцев» — наполняло душу странным чувством. Не радостью, нет. Скорее, мрачным удовлетворением от справедливого возмездия, настигшего «евроинтеграторов» на просторах нашей страны. Каждый сгоревший танк, каждый развороченный грузовик означал, что кто-то из наших бойцов сделал свое дело на отлично. Что кто-то из них, возможно, ценой своей жизни, остановил врага, рвавшегося на восток.
Дальше мы ехали молча, каждый погруженный в свои мысли. Миновал полдень, солнце поднялось высоко, стало припекать. Густая пыль, поднятая тысячами колес, проникала в кабину пикапа, щекотала нос, оседала на вспотевшем лице. Однообразный рокот мотора и мерное покачивание сделали свое дело — я задремал, привалившись к дверце.
Проснулся от изменившегося ритма движения — пикап почти полз. Идущие впереди машины начали замедляться, затем совсем остановились. Сначала я подумал, что это очередная плановая остановка — проверить моторы, дать передохнуть водителям и сидящим в кузовах пехотинцам. Но тут издалека донесся грохот орудий.
Валуев нахмурился, тоже прислушиваясь.
— Похоже, авангард ведет бой. — Он выключил зажигание.
— Посмотрю, что там такое, — сказал я, открывая дверь кабины.
Жара ударила в лицо. В неподвижном воздухе висела густая кисея пыли. Почти сразу я услышал винтовочные выстрелы и треск пулеметных очередей. Причем интенсивность стрельбы нарастала. Где-то впереди разгоралось настоящее сражение. Я прошел вдоль остановившейся колонны. Бойцы, сидевшие в грузовиках, настороженно смотрели в сторону доносящихся звуков, некоторые уже спрыгивали на землю, разминая затекшие ноги.
Я увидел недалеко от дороги очередной почерневший корпус сгоревшего вражеского танка, от которого еще шел легкий дым и решил залезть на его броню, чтобы обозреть окрестности. Вблизи стало видно — судя по заклепкам в бронелистах, передо мной чешская «Прага». Рядом лежали два трупа в черных куртках с розовыми петлицами.
Не обращая внимания на запах горелого мяса из распахнутого люка, я взобрался на башню, слегка ободрав ладонь о горячий металл, и приложил к глазам трофейный бинокль «Цейсс» — еще один подарочек от покойного Дитриха Шульца.
Картина, открывшаяся мне, была одновременно ужасающей и величественной.
Прямо перед нами, километрах в двух, на пологом, поросшем жухлой травой холме, раскинулась довольно большая деревня. Почти четыре десятка беленьких домиков под почерневшими соломенными крышами, миниатюрная церквушка с покосившимся куполом в центре, огороды, обнесенные плетнями. И все это сейчас было окутано сизой дымкой порохового дыма и пыли, поднятой разрывами.
Наши грамотно штурмовали деревню, превращенную немцами в очередной «шверпункт». В атаку шли десять «тридцатьчетверок» и три «КВ». Они двигались зигзагами, делая короткие остановки. Стреляли спокойно, методично, размеренно, без суеты. За танками редкими цепями двигалась пехота. Примерно двести бойцов передвигались короткими перебежками, прикрывая друг друга огнем. Всё это вкупе напоминало слаженную работу какого-то смертоносного механизма.
Из деревни отвечали довольно плотным огнем. Из-за домов, из окон, из огородов били немецкие пулеметы и винтовки — вспышки выстрелов казались длинной мигающей новогодней гирляндой. Откуда-то с фланга по «кавэшке» ударила замаскированная немецкая противотанковая пушка — блеснула яркая вспышка, и… «КВ» неторопливо и величественно продолжил движение — снаряд рикошетил от лобовой брони гиганта, оставив лишь глубокую выбоину. «КВ» развернул башню, нашел вражеское орудие и вторым выстрелом накрыл его позицию.
— Ну, дают наши! — раздался рядом голос Валуева. Он тоже забрался на броню сгоревшей «Праги», встав рядом со мной, и щурился, всматриваясь в поле боя без бинокля. — Красиво работают. Как по учебнику.
— Танкисты — молодцы, — добавил Хуршед, неведомым образом оказавшийся с другой стороны от меня. Его орлиный глаз безошибочно оценивал обстановку. — Грамотно гасят огневые точки! Большинство попаданий не в стены, а в окна. Хотя стены таких хибар — плохая защита от трехдюймовых снарядов.
— А пехота не зевает, — вставил Алькорта, присоединившись к нашему импровизированному наблюдательному пункту. — Смотрите, на правом фланге уже к самым домам подобрались. Сейчас гранатами забросают.
Так и произошло. Несколько бойцов кинули гранаты в окна крайнего дома и после взрывов ворвались внутрь. Мне показалось (хотя это была причуда воображения), что я слышу оттуда одиночные контрольные выстрелы.
Бой достиг своей кульминации. Холм дымился и гудел от разрывов и стрельбы. Немцы дрались отчаянно, понимая, что отступать некуда. Но наши давили массой, огневой мощью и грамотными действиями.
Пехотинцы прорвались к домам еще в двух местах, а пара «тридцатьчетверок» подобралась на пистолетную дистанцию и расстреливали пулеметные гнезда в упор. Сопротивление немцев стало разрозненным, беспорядочным. Огонь ослабевал. Исход дела был предрешен. Это была уже не оборона, а агония. Русская пехота, уловив момент перелома, поднялась в полный рост и с громовым «Ура!» ворвалась в деревню.
Я опустил бинокль. Ладони у меня были влажными, во рту пересохло от напряжения, сердце билось часто-часто. Я увидел не абстрактный бой, а кровавую, тяжелую, но грамотную работу стойких, храбрых и чрезвычайно опытных бойцов, научившихся за несколько месяцев чудовищной бойни, крушить поганую немчуру профессионально, с умом, с минимальными потерями.
— Всё, — тихо сказал Валуев, спрыгивая с брони на землю. — Сейчас деревню зачистят, и колонна двинется дальше.
Мы молча пошли назад, к нашему «Ситроену». С холма еще доносились отдельные выстрелы, но главное было позади. Я обернулся и в последний раз посмотрел на дымящуюся деревню. В воздухе, помимо запаха гари и пороха, теперь витало еще одно чувство — непоколебимой уверенности в том, что мы неизбежно побьём фашистов. И ничто нас не остановит.
Прошло довольно много времени, почти час, прежде чем колонна начала оживать — первыми взревели дизели танков в голове, за ними запустили двигатели грузовики. Но до хвоста, где мы стояли, очередь еще не дошла. Я стоял, прислонившись к нагретому солнцем крылу пикапа и бесцельно глядел на небо. В ушах стоял звон, а перед глазами все еще стояли картины штурма — разрывы снарядов, бегущие цепи пехоты, грохочущие стальные чудовища.
Из состояния внутреннего созерцания меня вывел спокойный, чуть хрипловатый голос, прозвучавший прямо за спиной:
— Ну что, воин, как тебе наше скромное представление?
Я обернулся. Передо мной стоял высокий, сухощавый мужчина в форме батальонного комиссара. На его лице с крупными, добрыми чертами и умными, чуть усталыми глазами играла легкая, почти мальчишеская улыбка. Это был Аркадий Петрович Гайдар. Для всей страны — знаменитый детский писатель, автор повести «Тимур и его команда». Для нашей группы — начальник особого отдела, человек с холодным умом и твердой рукой. А для меня — еще и добрый старший товарищ, с которым мы успели несколько раз тесно пообщаться.
— Аркадий Петрович! — я выпрямился, машинально поправляя комбинезон и ремни.
— Вольно, вольно, Игорь, — он махнул рукой, и его улыбка стала шире. — Не тянись, здесь не парад. У меня парочка вопросов, как у корреспондента газеты. Ну, по совместительству, хе-хе… Ты как, видел штурм Новомихайловки? Оцени работу товарищей.
— Видел, — кивнул я, чувствуя, как волнение постепенно уходит. — Очень грамотно. Как по учебнику тактики. Танки и пехота действовали в тесной связке, прикрывая друг друга. Немцев вынесли в одну калитку. Минимальные потери, максимальный эффект.
— Согласен, — Гайдар достал из кармана гимнастерки потрепанный блокнот и карандаш. — Молодцы ребята. Командование умелое. А теперь, друг, расскажи-ка мне про свое дело. Про вчерашнюю ночь. Как это вам удалось устроить такой фейерверк?
— Да чего там рассказывать, Аркадий Петрович, — я пожал плечами. — Сделали дело и всё. Выполнили приказ.
— Игорь, не скромничай, — мягко, но настойчиво сказал Гайдар. — Такие дела в историю войдут. Надо зафиксировать для потомков.
И он начал задавать вопросы. Вопросы точные, детальные, выверенные — видна была рука не только писателя, но и опытного особиста. Он выспрашивал все: как мы нашли аэродром, как прошли через немецкие посты, как обозначили цель, как уходили. Я рассказывал, и к нам на каком-то этапе подключились Валуев, и Альбиков с Алькортой, внося свои поправки и дополнения. Гайдар внимательно слушал, лишь изредка уточняя детали, и его карандаш быстро бегал по страницам блокнота, оставляя за собой ровные строчки своего рода стенографии.
— Аркадий Петрович, а зачем так подробно? — не выдержал я наконец. — Для отчета в особый отдел?
Гайдар на мгновение поднял на меня глаза, и в них мелькнула та самая, знакомая по его довоенным фотографиям, озорная искорка.
— Отчет — это само собой. Но это, Игорь, для истории. И для «Комсомолки». Вот выберемся мы из окружения, выйдем к своим — а у меня уже два десятка готовых очерков будет. Про танкистов, про пехоту, про летчиков. И про вас, орлы, целая сага. Чтобы люди знали, как их сыновья, братья и мужья врага бьют.
Его слова висели в воздухе, такие простые и такие весомые, когда сзади послышался нарастающий треск мотоциклетного мотора. По обочине, ловко лавируя между грузовиками и группами пехотинцев, к нам подкатил трофейный немецкий «БМВ» с коляской. За рулем сидел лейтенант Вадим Ерке — высокий, худощавый, с лицом аскета и цепкими, всевидящими глазами кадрового разведчика. Он заглушил мотор, снял очки-консервы, смахнул со лба дорожную пыль.
— Товарищ комиссар, доброе утро! — кивнул он Гайдару, а затем взгляд его уперся в меня. — Игорь, очень кстати. Собирался тебя искать. В Новомихайловке пленного взяли. Судя по документам — оберст, начальник какого-то тылового управления. Говорит вроде бы на немецком, только с каким-то акцентом — из наших его никто понять не может. Разобрали лишь имя, звание и личный номер. Полковник Глейман сказал, что ты в их языке хорошо разбираешься. Поможешь?
— Помогу, конечно, — кивнул я.
— Сержант, отпустишь своего бойца? — Ерке повернулся к Валуеву.
— Дело важное, езжай, пионер! — Валуев хлопнул меня по плечу. — Аж целый немецкий полковник — редкая, ценная добыча. Важна каждая крупица информации о противнике. Не подведи, Игорь, расколи гада до самого донышка!
— Постараюсь, Петя, — я уже направился к мотоциклу и забрался в коляску на жесткое неудобное сиденье. — Поехали, Вадим.
«БМВ» рыкнул и рванул с места, заставляя меня схватиться за поручень. Мы понеслись вдоль колонны. Мимо нас проплывали лица бойцов — усталые, запыленные, но с искрой решимости в глазах. Вскоре впереди показалась захваченная (или освобожденная?) деревня Новомихайловка. Здесь, вблизи, картина разрушения предстала передо мной во всей своей неприглядной «красоте»: довольно большое, не менее сотни домов, поселение, было убито. Крыши большинства хат сгорели, обнажив почерневшие стропила. Стены домов были иссечены осколками и пулями, будто оспой. Кое-где еще горели пожары, распространяя тяжелый, сладковатый запах подгоревшего мяса. Белая церквушка в центре лишилась своего купола и части фасада.
Красноармейцы, еще не остывшие от боя, занимались своей тяжелой работой: перевязывали раненых прямо на обочине, на расстеленных плащ-палатках, выносили из-за домов тела павших товарищей. В центре деревенской площади, у покосившегося колодезного «журавля», уже лежал ровный ряд тел, накрытых серыми шинелями. Вроде бы немного, три десятка, но я сглотнул горький комок в горле. Цена даже самой успешной атаки всегда была одной и той же — жизни наших людей.
Другие бойцы занимались пленными. Несколько десятков немцев в грязной, порванной форме, с пустыми, потухшими глазами, сидели у стены большого сарая под присмотром двух пулеметных расчётов. В одном месте я заметил, как «гансов» выкуривают из погреба, куда они попрятались во время боя.
И повсюду валялось трофейное оружие — винтовки «Маузера», пулеметы «МГ-34» на сломанных станках, ящики с патронами, брошенные стальные каски.
— Вон там, в той избе, что с зелеными ставнями, — Ерке ткнул пальцем в один из немногих уцелевших домов. — Его там держат. Пойдем.
Мы вошли в сени, пахнущие кислой капустой и керосином. В горнице, у большого стола, на табуретке сидел человек. Возле него, с автоматом на груди, стоял молодой, хмурый красноармеец.
Пленный был невысок, полноват, но форма на нем, даже сейчас, после боя и пленения, была довольно чиста и опрятна. Его фуражка с высоким тульем лежала на столе рядом. Лицо — с парой мазков сажи на лбу, с пухлыми щеками, длинным носом и плотно сжатыми губами — выражало не страх, а скорее холодную, надменную усталость. На его витых погончиках красовались две золотистых звезды — знаки различия полковника. Он сидел неестественно прямо, положив руки на колени, и смотрел куда-то в стену перед собой, словно не замечая нашего присутствия.
— Herr Oberst, — тихо сказал я, делая шаг вперед.
Он медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза, карие, но не теплые, а ледяные, остановились на мне. В них не было ни капли эмоций.
— Mein Name ist Werner Schmidt, — произнес он тихим голосом, сильно растягивая гласные и глотая окончания слов, как мекленбуржец — неудивительно, что никто из наших его не понял, уроженцев Мекленбурга не все «коренные» немцы понимают. — Oberst. Chef des Nachschubdienstes der Panzergruppe Kleist. Meine Personalnummer ist…
— Не надо официоза, херр оберст, — перебил я его. — Ваша имя, звание и должность мы уже услышали. Я здесь, чтобы поговорить с вами.
Шмидт внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнуло легкое удивление. Мой немецкий был слишком беглым и естественным для русского, но выглядел я при этом весьма странно, для привыкшего к порядку немецкого военного: вместо униформы установленного образца — грязный и потертый на коленках маскировочный комбинезон, на ремне трофейный нож и кобура с «Парабеллумом».
— О чем мы можем говорить? — спросил он, и в его голосе впервые появились нотки чего-то, кроме высокомерия. — Вы победили в этом маленьком бою. Поздравляю. Это ничего не изменит.
— Изменит, капля камень точит! — парировал я. — Расскажите мне о Панцергруппе Клейста. Где сейчас ваши основные силы?
Шмидт усмехнулся — сухо, беззвучно.
— Вы думаете, я вам это расскажу? Вы можете меня расстрелять…
— Расстрелять? — я тоже смехнулся. — Вы рассчитываете так легко отделаться?
— Вы угрожаете мне… пытками? — приподнял бровь полковник. — Это недостойно цивилизованного человека!
— Вы не в Европе, херр оберст, здесь совсем другая война! — припечатал я. — Думаю, вы умный человек, и не захотите, чтобы финал вашей жизни стал весьма… неприятным?
Он помолчал, изучая мое лицо. Казалось, он что-то вычислял, взвешивал. Вряд ли угрозы физического насилия его напугали.
— Основные силы… — наконец начал он, растягивая гласные сильнее обычного, будто давая себе время на обдумывание. — Основные силы группы переправляются… Или уже переправились. На левый берег Днепра. Там сейчас… жарко.
Он сделал паузу, посмотрел в окно, на проходивших мимо наших бойцов.
— Генерал Маслов… ваш генерал… он оказался крепким орешком. Он контратакует. Постоянно. Его танки, его пехота… они бьют нас по головам на плацдармах. Мы закрепились у Черкасс, у Кременчуга… но это дорого стоит. Очень дорого. Каждый день… тысячи убитых с обеих сторон. Река красная от крови… — он замолчал, и в его глазах на мгновение мелькнула то ли усталость, то ли что-то еще, тщательно скрываемое.
Он говорил долго, обстоятельно, временами сбиваясь на какие-то технические детали, которые я едва успевал улавливать. Он рисовал картину грандиозной битвы за днепровские плацдармы, где наши войска, вопреки всему, не просто держались, а яростно контратаковали. Его рассказ был полон скрытого, непроизвольного уважения к стойкости генерала Маслова и его солдат.
— А на этом берегу? — спросил я. — Что на этом берегу?
— На этом? — он махнул рукой, и этот жест был полон презрения. — Тыловики. Те, кого вы так легко… разбили. Основная борьба теперь там. — Он кивнул куда-то на восток. — Там решается судьба кампании. На левом берегу.
— Расскажите о снабжении ударных частей!
Полковник Шмидт снова пустился в пространные объяснения. Когда он закончил, в горнице повисла тишина. Я перевел дух, пытаясь осмыслить услышанное. Это была ценнейшая информация — в полосе наступления «группы Глеймана» находились ремонтные службы, склады боеприпасов и ГСМ. И Шмидт только что подробно рассказал, кто и где находится. И что самое интересное — всё это многочисленное и дорогое «хозяйство» прикрывают разрозненные охранные подразделения. Если мы пройдемся по немецкому тылу, как ураган, основные силы «Панцергруппы» Клейста останутся без патронов, снарядов и топлива! Прадед был абсолютно прав, планируя прорыв не по прямому и самому короткому пути на восток, а на юго-восток, чтобы лишить снабжения и отрезать ударные части немцев, завязшие в боях на плацдармах. Если план «выгорит», для танкистов Клейста наступит катастрофа — переправиться обратно на правый берег Днепра под ударами Красной Армии они не смогут.
И вдруг Шмидт снова поднял на меня свой ледяной взгляд. Но теперь в нем горел совсем другой огонь — огонь ненависти и презрения.
— А теперь скажите мне… — прошипел он, и его голос стал низким, ядовитым. — Скажите мне, как вы, немецкий офицер, могли пойти на это? Как вы могли надеть эти… обноски и начать служить этим… недочеловекам?
Я замер, не понимая.
— О чем вы, герр оберст?
— Не притворяйтесь! — его голос сорвался, впервые за весь разговор потеряв свое аристократическое спокойствие. — Ваш немецкий! Ваши манеры! Вы — один из нас! Вы — немец! И вы — предатель! Как вы могли продаться этим варварам⁈
Я смотрел на него — на его искаженное ненавистью лицо, на его сжатые кулаки. И вдруг до меня дошло. Он всерьез считал меня своим. Немцем, перешедшим на сторону русских. В его картине мира, где все было расставлено по своим местам — высшая раса и недочеловеки, — мое безупречное владение языком и поведение просто не оставляли других вариантов.
Я медленно покачал головой. Гнев, который сначала зародился где-то глубоко внутри, вдруг уступил место странной, леденящей жалости.
— Нет, херр оберст, — тихо сказал я. — Вы ошибаетесь. Я не немец. Я русский. Родился и вырос в Советской России. И воюю за свою землю.
Он смотрел на меня несколько секунд, не мигая. Его лицо стало абсолютно пустым, будто из него вынули всю душу. Все его представления о мире, все его уверенность в превосходстве — все это в одно мгновение рухнуло под тяжестью этих простых слов. Он не сказал больше ничего. Он просто отвернулся и уставился в стену, в то же самое место, куда смотрел, когда мы вошли. Но теперь его прямая, гордая спина сгорбилась, а в его позе читалось что-то бесконечно сломленное.
Я посмотрел на Ерке. Тот молча кивнул, и мы вышли из избы, оставив пленного полковника наедине с его крахом. На улице по-прежнему пахло дымом и смертью. Я сделал глубокий вдох, пытаясь очистить лёгкие от сладковатого запаха горелого мяса, что витал в воздухе. Солнце начало клониться к западу, тени от почерневших срубов и покорёженной техники удлинились, но припекало по-прежнему.
Прямо перед крыльцом, облокотившись на капот своего внедорожника, нас встретил сам полковник Глейман. Он курил, слегка ссутулившись, сунув левую руку в карман галифе. Его усталые глаза внимательно следили за нами. Рядом стоял его заместитель — бригадный комиссар Попель, держа раскрытую карту.
— Ну что, орлы? — голос Глеймана был хриплым от усталости и табачного дыма, но в нём чувствовалось напряжённое ожидание. — Раскололи оберста?
Ерке, щурясь на солнце, молча кивнул в мою сторону. Я выпрямился, хотел по привычке отдать честь, но вспомнил, что на мне отсутствует головной убор, и замялся. Полковник, увидев мое смущение, лишь махнул рукой, давая понять, что церемонии излишни.
— Так точно, товарищ полковник. Пленный дал показания. Обстоятельные.
— Я слушаю, сынок. — Глейман отбросил окурок, который описал в воздухе тусклую красную дугу и угас в серой пыли. — Излагай, пока память свежа.
Я начал докладывать, стараясь говорить чётко и обстоятельно. Слова лились сами собой — картина, нарисованная Шмидтом, была настолько ясной и детальной, что казалось, я вижу её перед глазами. Переправа основных сил Клейста через Днепр, ожесточённые бои на плацдармах, яростные контратаки генерала Маслова, река, красная от крови… Я рассказал о тыловых службах: ремонтных мастерских возле села Вербовое, складе горючего в цехах сахарного завода под Калиновкой. О главном складе боеприпасов, упрятанном немцами в заброшенной шахте у разъезда № 47, и о множестве других, чуть менее значимых объектах.
Глейман слушал, не перебивая. Его лицо, обычно непроницаемое, постепенно менялось. Усталость куда-то ушла, уступив место сосредоточенным раздумьям командира крупной воинской части, оценке открывающихся возможностей.
— Карту, Николай Кириллович! — резко бросил он Попелю, не отводя от меня взгляда. — Быстро!
Бригкомиссар разложил на капоте «Темпо» карту. Глейман прижал её углы полевым планшетом и тяжелым портсигаром.
— Мы сейчас здесь! Новомихайловка! — его палец, обветренный и шершавый, ткнул в условное обозначение нашей текущей позиции. — Покажи цели, сынок!
— Вот, товарищ полковник — Калиновка. Сахарный завод. К нему ведет своя железнодорожная ветка. Цистерны с топливом спрятаны в цехах. Охрана — две роты пехоты, усиленные десятком легких танков и зенитными установками «Флак–38» по периметру. И вот тут, Вербовое. В ангарах бывшей машинно-тракторной станции разместилась крупная ремонтная база. Там чинят подбитые «тройки» и «четвёрки». Охрана — рота пехоты, зенитная батарея. А еще здесь, здесь, и здесь… — Я показал на карте почти два десятка значимых объектов вражеской логистической инфраструктуры. — И вот самое «вкусное» — разъезд сорок семь. Рядом заброшенные соляные шахты. В пустых выработках, на глубине тридцать-сорок метров, запрятаны боеприпасы. По словам пленного, это главный артиллерийский склад для всей ударной группировки. Охрана — до батальона пехоты, несколько зенитных батарей, в том числе две тяжёлые — с пушками калибра восемьдесят восемь миллиметров.
Я выпрямился. Глейман молча изучал нанесённую мной виртуальную схему. Молчание затягивалось. Он водил пальцем по карте, что-то прикидывая, измеряя расстояния, оценивая маршруты. Его лицо было каменным.
— Ценнейшая информация, — наконец произнёс он тихо, больше для себя, чем для нас. — Просто бесценная. Теперь всё сходится. Теперь ясно, почему нас так яростно пытались остановить именно здесь, в этих холмах. Это был внешний периметр обороны их тылового района. А дальше… — он широко провёл ладонью по карте на юго-восток, — дальше — открытая степь. И открытый тыл. Никаких сплошных фронтов. Лишь очаги сопротивления вокруг ключевых точек.
Он поднял на меня взгляд, и в его глазах горел тот самый огонь, который я видел у него лишь в моменты принятия судьбоносных решений.
— Группа Глеймана, — он произнёс это с лёгкой, едва уловимой иронией, — выполнила свою первоначальную задачу. Мы вышли из оперативного окружения. Мы разорвали кольцо их противотанковых засад. А теперь… Теперь мы не просто прорываемся к своим. Теперь мы можем нанести удар, который отзовётся эхом на всём южном фланге. Мы можем оставить танки Клейста без снарядов, патронов, и топлива. Мы можем превратить его ударный кулак в ржавеющую груду металла на том берегу Днепра.
Он снова склонился над картой, его голос стал жёстким, командирским, стальным.
— Маршрут движения будет скорректирован. Мы пройдёмся катком по этим объектам. Не в лоб, конечно. Разделимся на мобильные группы. Накроем их быстро и неожиданно. Без лишнего геройства, по-рабочему.
Он оторвался от карты, посмотрел на меня, и его взгляд снова стал отеческим.
— Молодец, Игоряша. Хорошо сработал. Доложу о твоем успехе по команде. А теперь отдыхайте. Дальше — работа для линейных частей.
Он шагнул ко мне, обнял за плечи, крепко, по-солдатски, хлопнул по спине и так же резко отпустил.
— Ерке, отвези Игоря к его группе.
— Есть! — козырнул лейтенант.
Глейман развернулся и быстрым, энергичным шагом направился к стоящей дальше по улице радийной машине, отдавая на ходу короткие, отрывистые приказания заместителю. Он снова стал не человеком, а воплощённой волей, мозгом и нервом всей нашей группы.
Мы с Ерке молча вернулись к мотоциклу. Я забрался в коляску, чувствуя странную опустошённость после напряженного доклада. По-хорошему, допрос надо было проводить под запись в протоколе, чтобы ничего не упустить, но уж как вышло… Сомнительно, что Шмидт повторит всё сказанное еще раз — я вспомнил ледяные, полные ненависти глаза оберста и непроизвольно поежился.
«БМВ» рыкнул и рванул с места. Мы понеслись обратно вдоль колонны, большая часть которой уже пришла в движение. Минуты через две я заметил что, от основных сил, от головы и центра длинного стального «питона», отделились несколько «щупалец». Три «Т-34», сопровождаемые парой грузовиков с пехотой, резко свернули на проселочную дорогу, уходя строго на юг. Ещё одна группа — два «КВ», пять «тридцатьчетверок» и два десятка «полуторок» с десантом — развернулась и на повышенной скорости пошла на восток, в направлении Калиновки. Это был уже не прорыв из котла. Это был запланированный рейд по тылам противника.
Мы добрались до «Ситроена», стоящего на обочине. Валуев, Хуршед и Алькорта бесцельно слонялись рядом, лениво наблюдая за суетой вокруг. Увидев меня, сержант поднялся, его лицо расплылось в ухмылке.
— Ну что, пионер, расколол гада? Или он тебя?
— Расколол, Петя, — я вылез из коляски, чувствуя приятную усталость во всём теле. Ерке кивнул на прощание и умчался по своим делам. — Он важной птицей оказался. Много интересного рассказал.
— Это из-за его информации эти странные манёвры начались? — Валуев кивнул в сторону уходящих групп. — Похоже, что нашлись жирные цели с небольшой охраной. Чую, скоро и нам не до отдыха будет. Наверняка самую сложную задачу доверят.
Мы заняли привычные места в пикапе, и «Ситроен» неторопливо покатился вслед за хвостом колонны основных сил. Я высунулся в окно, подставив лицо теплому ветру. Солнце заливало степь кроваво-золотым светом. Где-то там, впереди, очень скоро, в сумерках, заполыхают пожары — наши мобильные группы приступят к работе.