Глава 4

11 сентября 1941 года

День второй, вечер

Весь день наша колонна, заметно поредевшая и растянувшаяся, двигалась через выжженную солнцем равнину. С самого утра от основного ядра, этого стального сердца «группы Глеймана», отрывались мобильные группы — стаи хищных, быстрых псов, отправляющихся на охоту. Уходили парами «Т–34», увязая по башню в неубранных подсолнухах, за ними ехали «ЗИСы» и «полуторки» с пехотой; проносились, поднимая тучи пыли, легкие броневики «БА–20» и тяжелые пушечные «БА–10». Они растворялись в мареве горизонта, а мы, штабное ядро, ползли дальше, слушая доносящиеся издалека раскаты боя — короткие, яростные перестрелки, глухие взрывы. Авангард моторизованной группы сметал на своём пути мелкие, отчаянно сопротивляющиеся заслоны врага — от отделения до взвода, засевшие в редких деревеньках, у одиноких хуторов, на перекрёстках дорог.

К пяти часам вечера в колонне осталось около сотни грузовиков. Среди них — радийные машины с высокими антеннами; санитарные фургоны с имуществом полевого госпиталя, «украшенные» большими красными крестами на бортах; трехтонные «Захары», перевозящие снаряды и тянущие пушки; «полуторки» с зенитными установками в кузовах и на прицепах. Охраняли штаб моторизованной группы рота красноармейцев с самозарядными винтовками «СВТ–40» на трехосных «ГАЗ–ААА» и пять лёгких танков «БТ–5», замыкавшие походный порядок.

И вот, наконец, впереди, в золотистой дымке подступающего вечера, показалась очередная освобожденная ударным отрядом деревня. Довольно большая, почти как Новомихайловка, раскинувшаяся широко, с добротными, хоть и потрёпанными домами, с высокой, устремлённой в небо колокольней белой церкви в центре. Это была Вороновка.

Мы въезжали в неё медленно, но без особой опаски — авангард расчистил путь. Улица и дворы были пустынны. На площади, возле развороченного снарядом здания сельсовета, дымились два вражеских грузовика, «Опель–Блитц» и «Татра» — их обугленные остовы всё ещё были горячими. Колонна вползла в Вороновку, но машины с орудиями на прицепах сразу поехали дальше, к недалекой роще. В деревне остались лишь специальные штабные автомобили и взвод охраны. Моторы замолкали один за другим, и наступила относительная тишина, нарушаемая голосами бойцов и командиров. Красноармейцы, потягиваясь и разминая затекшие ноги и спины, спрыгивали с машин на землю. Я увидел вдалеке каштановые волосы Маринки и махнул ей рукой, но девушка меня не заметила.

Наш «Ситроен» приткнулся в тени уцелевшего сарая. Мы выбрались из кабины, ощущая каждой клеткой тела неподвижную землю под ногами после долгой тряски.

— Ну, вот и долгожданный привал, — хрипло произнёс Валуев, вытягиваясь во весь свой богатырский рост так, что суставы хрустнули.

— Только бы немецкие «стервятники» снова не нагрянули, — сказал Хуршед, зорким, ястребиным взглядом окидывая небо.

— Не нагрянут, скоро стемнеет, — уверенно сказал Алькорта. — Наши летуны по рации сказали, что активность хваленого Люфтваффе сегодня минимальна. Они, вероятно, после ночного разгрома аэродрома, пытаются стянуть к нам бомбардировщики с других участков фронта. Завтра наверняка прилетят и попытаются нас уничтожить. Но это будет завтра. А сейчас можно расслабиться.

— И даже едой запахло! — заметил я. — Цивилизация, блин.

Судя по тонким дымкам из печных труб, походные кухни начали готовить долгожданный ужин. Запах гречневой каши с тушёнкой мгновенно разнёсся по Вороновке, заставляя пустые желудки сжиматься от нетерпения.

Вдоль замершей колонны легкой походкой счастливого человека шел худощавый, если не сказать — тощий, командир с тремя «кубарями» на петлицах. Это был старший лейтенант Борис Кудрявцев, тот самый, которого мы с Валуевым вытащили из плена бандеровцев пять дней назад. Он был чист, выбрит и поразительно свеж на общем фоне запыленных и усталых красноармейцев. Поверх его гимнастёрки сверкала новая, ещё не успевшая вылинять портупея, а на носу красовались круглые очки в роговой оправе. Кудрявцев останавливался возле каждой машины и раздавал бойцам какие–то распоряжения — большая часть сразу заводила движки и уезжала куда–то вглубь деревни. Наконец очередь дошла до нас.

— А, мои спасители! — его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке. — Как раз вас и искал. Добро пожаловать в пункт временной дислокации «группы Глеймана»!

— Старлей, а ты чего такой нарядный? — удивился Валуев. — Тебя большим начальником назначили?

— В самую точку, товарищ Валуев, — Кудрявцев шутливо щёлкнул каблуками. — Комендант деревни Вороновка, к вашим услугам. Имею для вас приятную новость: Командование приняло волевое решение — обосноваться здесь на несколько дней.

— На несколько дней? — переспросил я, чувствуя, как на душе становится тревожно. — Неужели горючка снова кончилась?

— Основная причина не в этом, но дефицит топлива при выборе места дислокации учитывался. Отсюда удобно посылать мобильные группы для разгрома немецких тылов, — объяснил Кудрявцев. — При этом штаб группы и вся буксируемая артиллерия будут стоять на месте в относительной безопасности. Местность тут удобнейшая для обороны. Со всех сторон деревню окружают рощи и перелески — идеально для устройства замаскированных позиций и укрытия техники. Немецкие авиаразведчики не сразу сообразят, что тут творится. А главное — видите вон то поле, за околицей?

Он указал рукой на запад, где до самого горизонта расстилалось огромное, убранное поле, золотящееся ровными рядами стерни.

— Урожай уже убрали, земля ровная и твердая, как стол. Идеальная площадка для устройства полевого аэродрома. Уж я–то в этом деле собаку съел — управлял аэродромами «Лесной» и «Лесной–2». А теперь обустрою тут аэродром «Степной». — Кудрявцев заразительно засмеялся над собственным незатейливым каламбуром. — Нашей моторизованной группе до сих пор остро необходимы топливо и боеприпасы — уже привезенных хватит на пару серьезных боев и две сотни километров марша. А уж после сегодняшних дальних рейдов по тыловым немецким складам, так и вообще — запасы почти на нуле. Но вот организуем площадку для приёма самолетов и уже этой ночью «ТБ–3» начнут завозить нам всё необходимое. И как только нарастим запасы — двинемся в дальнейший путь. Так что, товарищи, устраивайтесь поудобнее.

— Звучит, как приглашение на курорт, — усмехнулся Алькорта.

— Почти что, — улыбнулся в ответ Кудрявцев. — А теперь поехали, я вас провожу до ваших апартаментов.

Мы загрузились в пикап, старлей встал на подножку с водительской стороны и указал Валуеву маршрут по тихой, пустынной улице к краю деревни, к небольшому, но крепкому домику под тёмной, почти чёрной соломенной крышей. Стекла в крохотных, размером с носовой платок, оконцах были целы, но на них не было ни ставен, ни занавесок. Двор был пуст, лишь у самого забора под растрепанными яблонями торчал покосившейся сруб колодца.

— Вот ваш временный дом, — объявил Кудрявцев, распахивая скрипучую калитку. — Хозяева, судя по всему, бежали ещё до прихода немцев. Всё чисто, пусто и безопасно. И собственный источник воды имеется — не придется бегать на соседнюю улицу. Устраивайтесь!

Он кивнул нам на прощание и зашагал обратно к центру деревни, к своей кипучей комендантской деятельности. Мы поставили пикап под кронами яблонь, и зашли в сени, пахнущие пылью и старой древесиной. В горнице действительно было пусто — только поцарапанный деревянный стол, пара табуреток, русская печь. Но после холодных ночёвок в лесу это казалось царскими хоромами.

— Ну, не гостиница «Москва», однако чистенько и сухо, — я огляделся и показал большой палец. — Кто со мной на разведку к колодцу? Запах от нас, как от фрица, обожравшегося горохового супа.

Первым делом мы нашли в сенях ведро с веревкой и проверили колодец. На удивление, вода в нём оказалась холодной, чистой и невероятно вкусной. Мы тут же, для начала напишись от пуза, сняли с себя все оружие и аккуратно разложили рядышком, только руку протяни. А затем, скинув пропотевшие, прилипшие к спинам комбинезоны и майки, устроили настоящую помывку, по очереди окатывая друг друга водой из ведра.

— Не стесняйся, товарищ, санитарная обработка! — орал Пётр, обливая Хуршеда ледяной водой.

Хуршед, всегда стойко переносящий все тяготы и лишения службы, визжал как поросёнок, когда на него попадала холодная вода, а Валуев, хохоча до слёз, гонялся за ним с ведром по всему двору.

— Ай–яй–яй! Холодно, чёрт! Петя, я тебе отомщу!

— Ребята, вы чего как дети малые? — рассмеялся Алькорта, но тут же получил свою порцию освежающей водички прямо в лицо. — Ах, ты так! Ну, держитесь!

Началась весёлая кутерьма — ведь парням было не больше двадцати пяти лет. Мы обливали друг друга, смеялись, шутили, смывая с себя пот, пыль и напряжение последних суток. Это было простое, почти животное счастье — чувствовать на коже чистую воду, а не липкую грязь и пыль, видеть улыбки товарищей и слышать их смех, а не лай вражеских команд и свист пуль.

— Эх, сейчас бы в баньку, с веничком… — мечтательно сказал Валуев, подставляя лицо слабому ветерку.

— С чайком, с сахарком, — подхватил Алькорта.

— И чтобы немцы минут на четыреста забыли, что война идёт, — добавил Хуршед, уже серьёзно.

— Мечтать не вредно, — фыркнул я, полоская в ведре комбинезон. — Эти твари нас в покое никогда не оставят. — И добавил совсем тихо: — Даже после войны…

Внезапно на улице затарахтел знакомый мотоциклетный мотор. Тарахтение стихло у самых ворот, и через мгновение во двор вошёл Вадим Ерке. Его лицо было серьёзным и озабоченным.

— Игорь, ты тут. Отлично. Мне нужна твоя помощь, как переводчика. Разведчики собрали огромную кучу немецких документов. Нужно рассортировать их, чтобы пустой балласт с собой не таскать.

— Опять нашего стажера припахали? — хмыкнул Валуев, вытирая мокрые волосы ладонью. — Ладно, иди, пионер. Только к ужину возвращайся, а то эти обжоры всё сметут.

Я надел только что постиранную, ещё влажную майку, с трудом натянул мокрый и холодный комбинезон и вышел с Ерке за ворота. Мы втиснулись в коляску «БМВ», и он, развернувшись на узкой улице, рванул обратно к центру деревни.

Он остановился у такого же, как наш, но чуть побольше, домика. На его дверях было написано мелом: «Разведотдел. Без доклада не входить». Мы зашли внутрь.

В горнице, за большим деревянным столом, сидели двое. Один — совсем молодой красноармеец, почти мальчишка, старше меня на год–полтора, не больше, со спортивной, подтянутой фигурой и умными, живыми глазами. Второй — знакомый мне капитан Иван Бабочкин, мужчина плотного, крепкого телосложения, с грустным, усталым лицом. Это был тот самый командир, которого мы вырвали из лап бандеровцев вместе с Кудрявцевым и Вадимом Ерке. Весь стол был завален грудами документов — зольдбухами, толстыми рукописными журналами в коленкоровых обложках, бумагами россыпью и в картонных папках. Разведчики явно гребли с убитых фрицев всё, на чём стояла хоть одна буква.

— Игорь, знакомься, это красноармеец Артамонов Виктор, — Ерке кивнул на молодого бойца. — Капитан Бабочкин тебе знаком. Теперь наша группа переводчиков в сборе.

Я приветливо кивнул им, сел на свободную табуретку и взял первую попавшуюся папку. Работа закипела. Нужно было быстро просматривать документы, отделяя потенциально ценные разведданные от макулатуры. Я сразу заметил, что Артамонов работает с поразительной скоростью. Он бегло прочитывал документы, явно не задумываясь над переводом, словно знал немецкий, как родной. Стопки рассортированных бумаг возле него росли с поразительной быстротой.

— Ты здорово управляешься, — не удержался я, наблюдая, как он за минуту отсеял десяток листов. — Хорошо знаешь немецкий язык?

— Учил в университете, преподаватель хороший был, — смущённо улыбнулся Артамонов.

— В университете? — переспросил я. — В каком?

— В МГУ, — он снова улыбнулся. — Я на дипломата учился.

— Так разве тебе «бронь» не полагалась? — удивился я.

— Я ушел на фронт добровольцем, когда война началась. И только тут… — он махнул рукой на груду бумаг, — знание языка пригодилось.

— А ты не похож на будущего дипломата! — глядя на его широкие плечи, сказал я.

— Футболом увлекался, играл за юношескую сборную Москвы! — снова смущенно улыбнулся Артамонов, словно признался в чем–то предосудительном.

Капитан Бабочкин, напротив, работал медленно. Он водил пальцем по строчкам, шепча слова себе под нос, по слогам, с большим трудом понимая текст. Его знание языка было далеко от академического. Но нам сейчас была нужна и такая помощь.

Мы просидели почти два часа. За окном начали сгущаться сумерки, в горнице стало темно. Ерке зажёг керосиновую лампу, её тусклый свет озарял наши сосредоточенные лица и груды бумаг. Внезапно Вадим хлопнул себя ладонью по лбу, словно вспомнив нечто важное, резко встал и вышел из хаты. Но буквально через пять минут вернулся с четырьмя дымящимися котелками в руках.

— Простите, товарищи, чуть не забыл вас покормить, — извинился лейтенант. — Давайте сделаем перерыв, а то вы с голодухи перестанете соображать.

Запах гречневой каши с тушёнкой, который я чувствовал ещё на площади, теперь ударил в нос, вызывая волчий аппетит. Я не ел горячей пищи ровно сутки. Мы молча, с жадностью набросились на еду. В горнице слышался лишь звук ложек о жесть и наше тяжёлое дыхание.

В самый разгар ужина дверь скрипнула, и в горницу вошёл полковник Глейман. Он выглядел уставшим, но собранным. Его глаза сразу оценили обстановку — лампу, бумаги, нас, уплетающих кашу.

— Ну как, орлы, много интересного нарыли? — его голос был спокоен.

— Много, товарищ полковник, — отозвался Ерке, пытаясь встать.

— Сиди, сиди, — Глейман махнул рукой. — Вадим, Игорь, как закончите трапезу, сразу ко мне в штаб. Есть одно важное дело.

Он развернулся и вышел, оставив за собой лёгкий запах табака и дорожной пыли.

Мы с Вадимом переглянулись и принялись работать ложками с удвоенной скоростью. Что за важное дело могло появиться у командира группы на закате дня? Предчувствие чего–то нового, большого и, как всегда, опасного, зашевелилось у меня внутри, отгоняя усталость и навевая тревогу.

Быстро добив кашу, мы с Вадимом вышли из хаты. Солнце, огромное и багровое, почти коснулось зубчатой кромки далёкого леса на западе, превращая бескрайнюю степь в море теней и багрянца. Длинные, уродливо вытянутые тени от домов, редких деревьев, покосившихся плетней и припаркованных у заборов грузовиков легли поперёк улицы, сливаясь в одну сплошную полосу мрака. Воздух стремительно остывал, потянуло вечерней свежестью, смешанной с неизменными запахами войны — гарью, пылью и бензиновым выхлопом.

— Надо бы технику замаскировать! — машинально сказал я. — Не дай бог, немецкие стервятники налетят, а мы тут, как на ладони.

— Приказ на рассредоточение уже отдан! — ответил Ерке. — Сейчас бойцы закончат ужин и займутся техобслуживанием и маскировкой. Большую часть машин вообще в ближайшие рощи отгонят. К рассвету здесь будет тихая деревенская пастораль.

В этот момент, словно споря со словами лейтенанта о пасторали, над головой заревели авиадвигатели. Я машинально отступил под прикрытие стены и со страхом посмотрел на небо. Но это оказались свои — над Вороновкой пролетели «Ишачки». Много, почти два десятка. Видимо, весь уцелевший состав 55–го истребительного полка. На облюбованном старлеем Кудрявцевым поле вспыхнули и начали чадить густым черным дымом два десятка костров. Ориентируясь по этим «маякам» самолеты принялись аккуратно садиться на новый полевой аэродром. «Степной», так, кажется, назвал его наш неугомонный комендант.

— А вот и воздушное прикрытие пожаловало! — радостно сказал Ерке. — Ну, теперь хрен нас отсюда без тяжелых гаубиц выкуришь!

— Вадим, нас командир в штаб звал! — напомнил я улыбающемуся на радостях лейтенанту. — Куда идти, ты знаешь?

— Конечно, знаю! Пошли, — кивнул Ерке и повел меня через задний двор, по тропинке через огороды, на такой же задний двор дома, стоящего на параллельной улице. Здесь стояли часовые, которые пропустили нас только после озвучивания лейтенантом пароля.

— Ну, наконец–то, явились! — недовольно проворчал бригкомиссар Попель, когда мы протиснулись в горницу, копию той, которую мы покинули три минуты назад. — А тушенкой как от вас прёт… Набили небось пузо, как щенки на помойке?

— Угомонись, Николай Кириллович! — мягко, но решительно прервал своего заместителя полковник Глейман. — Парни культурно принимали пищу. Война войной, а обед по распорядку! Можно подумать, что ты сам только колодезной водицей питаешься!

Присутствующий здесь же начштаба полковник Васильев коротко хохотнул.

— Вот что, орлы, тут такое дело… — сказал Глейман, и замолк, словно не зная, с чего начать. Продолжил только после длинной паузы, за время которой поочередно переглянулся с Попелем и Васильевым. — Есть у немцев один тыловой объект, охрана которого нам не по зубам!

— Вернее, разгрызть этот орешек мы, конечно, сможем, особенно если навалимся всеми силами, но кровью умоемся так, что почти полностью потеряем боеспособность! — вмешался Попель.

— Речь идет об артскладе возле железнодорожного разъезда? — спросил Ерке.

— А ты, лейтенант, проницательный малый, не зря тебя в штабе фронта за аналитические способности хвалили! — сказал Васильев.

— Разъезд номер сорок семь. Склад устроен в заброшенных штреках соляной шахты, — припомнил я дневной разговор с немецким полковником Шмидтом. — Ни ударом артиллерии, ни налётом авиации его не уничтожить — боеприпасы находятся глубоко под землей. Захватить его можно только ударом с земли. Захватить, спуститься вниз и заминировать. Если, конечно, оберст не соврал и склад реально существует.

— Не похоже, что оберст нам врал — остальные указанные им объекты обнаружены и атакованы! — сказал Глейман. — К тому же час назад авиаразведка штаба фронта нанесла визит в указанный квадрат. Самолеты–разведчики подверглись массированному обстрелу с земли. Всё, как ты, Игоряша, сказал: как легкие скорострельные зенитки, так и тяжелые «восемь–восемь». Один из самолетов был поврежден и до своих не дотянул. Сомнительно, чтобы немцы так плотно прикрывали от атак с воздуха никчемный железнодорожный разъезд и старую шахту.

— Товарищ полковник, нам требуется провести разведку объекта непосредственно на местности! — сказал Вадим. — Тщательно проверить подступы к складу, систему оборонительных сооружений, количество личного состава и вооружение охраны.

Тусклый свет керосиновой лампы отбрасывал пляшущие тени на стены. Дым папиросы полковника Глеймана сизыми кольцами уплывал во мрак под потолком.

— Ты верно понял, Вадим! — голос Петра Дмитриевича был усталым, но решительным. — Нужно увидеть глазами, пощупать руками. Без лишнего шума. Оценить — стоит ли овчинка выделки. Артсклад всей панцергруппы — цель, конечно, жирная. Но если надорвемся при его уничтожении — фронт лишится опытных бойцов и проверенной техники. Так что, слушай приказ, товарищ лейтенант: лично проведи разведку и доложи о вероятности успеха атаки объекта. Для усиления возьми группу Осназа сержанта Валуева. Они лишними не будут!

— Разрешите приступить к выполнению? — Вадим лихо бросил ладонь к околышу фуражки.

Бригкомиссар Попель, прислонившийся плечом к косяку двери, мрачно добавил:

— И возвращайтесь живыми! Это дополнение к приказу! Мне уже надоело матерям и женам похоронки писать.

— Так точно, товарищ бригкомиссар, — кивнул Ерке, его лицо в полумраке было серьезным и сосредоточенным.

— Тебя, лейтенант, я назначаю старшим, — сказал Глейман. — Но к советам диверсантов обязательно прислушивайся. Всё, ступай! Удачи!

Мы с Вадимом синхронно щелкнули каблуками, развернулись и вышли на крыльцо.

И замерли на мгновение, давая глазам привыкнуть к угасающему свету — солнце висело у самой линии горизонта. Яркая багровая полоса заката так и манила полюбоваться собой. Но я тряхнул головой и отвел взгляд от этой красоты.

— Ну что, Игорь, пошли будить твоих хулиганов, — хлопнул меня по плечу Ерке, и мы зашагали по деревенской улице к нашему дому на окраине.

Временный приют выглядел теперь по–хозяйски обжитым. Под раскидистыми яблонями стоял наш верный «Ситроен» с открытым капотом. Рядом, у покосившегося сруба колодца, сушились на веревке комбинезоны и майки. Из–за забора, от соседней хаты слышалось негромкое пение — несколько бойцов душевно выводили «Черного ворона».

В горнице пахло мокрым брезентом и вездесущей гречневой кашей с тушёнкой — на столе стоял накрытый чистой тряпицей котелок — товарищи оставили мне порцию, не зная, что я уже поел в разведотделе. Бравые сержанты госбезопасности, воспользовавшись короткой передышкой, отдыхали. Валуев, скинув сапоги, растянулся прямо на полу, подстелив пестрое лоскутное одеяло и, кажется, уже успел забыться сладким солдатским сном (солдат спит — служба идёт!). Хуршед сидел на лавке у входа, выполняя, видимо, обязанности часового, и чистил трофейный «Вальтер». Его смуглое лицо было спокойно и сосредоточено. Алькорта разложил на столе какие–то мелкие детали, в которых я, приглядевшись, с трудом опознал разобранный карбюратор — видимо, поплавковая камера снова засорилась.

— Командир, подъем. Есть работа, — тихо сказал я, касаясь плеча Валуева.

Его глаза открылись мгновенно, в них не было и тени сна — лишь деловая готовность. Он сел, костяшками мощных кулаков протер глаза.

— Что стряслось?

— Сейчас лейтенант расскажет…

Я влез на лавку за стол, достал из–за голенища сапога ложку, придвинул котелок и принялся с аппетитом уплетать с остывшую кашу. Ну и что, что вторая порция, не выбрасывать же?

Ерке, присев рядом на заскрипевшую табуретку и бросив на меня осуждающий взгляд (как будто этот котелок я у голодного ребенка отнял!), негромко сказал:

— Для всех нас есть задание, товарищи!

К столу придвинулись Валуев и Алькорта, только Хуршед остался сидеть на своем «боевом посту» у двери, навострив уши.

Коротко и четко лейтенант изложил суть дела.

— Ваша команда переходит под мое оперативное командование. Полковник Глейман поставил перед нами задачу: Обнаружить склад боеприпасов, предположительно находящийся в старых соляных выработках у разъезда сорок семь. Он прикрыт зенитками, пехотой. Наша задача — разведка. Без контакта. Оценить, зарисовать, доложить.

— Без контакта — это скучно, — хрипло усмехнулся Валуев, натягивая сапоги. — Подойти, посмотреть и уйти? Это не наш метод.

— Наш метод — выполнять приказ! — сухо парировал Ерке. — Есть идеи?

— Снова натянем вражеские «шкурки». Под видом заблудившихся солдат обшарим окрестности. Неплохо было бы устроить поблизости «лёжку», чтобы хотя бы в течение одних суток внимательно изучить объект. Но, вообще, обычно на разработку таких сложных целей уходит не менее трех дней, — задумчиво сказал Валуев и Алькорта согласно кивнул, машинально, почти не глядя, собирая детальки карбюратора в единое целое, словно играя в трехмерный паззл.

Я почувствовал, как в голове щелкает знакомый тумблер — сознание инженера, привыкшее искать нестандартные решения, начало работать.

— А почему под видом заблудившихся? — произнес я чуть громче, чем обычно. Все взгляды устремились на меня. — У нас же есть полный комплект формы и удостоверений двадцать пятой моторизованной дивизии. Вдобавок к ним я, при сортировке документов в разведотделе, видел бланки накладных и путевых листов с уже проставленными печатями и штампами. Заполним бумаги и изобразим тыловую команду, приехавшую на склад за пополнением боезапаса.

Ерке замер, его глаза загорелись азартом.

— Продолжай, Игорь.

— Мы сможем не просто посмотреть на объект издалека. Мы заедем прямо на его территорию. Абсолютно легально проедем через ворота. «Зарисуем» всё, что нужно: количество часовых и охраны в целом, расположение КПП, огневых точек охраны, зенитного прикрытия. Если прикинемся растяпами и затянем время погрузки, то поймем, что и как отгружают другим, и куда они после едут.

— У нас «Ситроен» с грузоподъемностью три четверти тонны! — перебил Алькорта. — Для «пополнения запасов» маловато будет. Заподозрят…

— Среди вчерашних трофеев есть «Опель–Блитц», — оживился Ерке. — С опознавательными знаками двадцать пятой дивизии. Бортовой номер я проверял лично. И документы в полном порядке — есть зольдбухи водителя и экспедитора. Они тоже на склад ехали, только продовольственный.

— Отличная идея, пионер! — пророкотал Валуев. — Снова станешь лейтенантом Дитрихом Шульцем. Покойный и не догадывался, что у него такая богатая загробная жизнь будет!

— Я готов, — кивнул я, чувствуя на затылке холодок.

— Нужен будет еще один человек, говорящий на немецком, — продолжил Ерке. — Я понимаю почти любого собеседника, и могу поддержать разговор, но не слишком сложный и недолго.

— А ты не хочешь Артамонова взять? — предложил я. — Парень прекрасно знает язык, к тому же спортсмен, обузой не будет.

— Он эпилептик! — огорошил Вадим. — Выяснилось, когда он пришел в военкомат добровольцем и его послали медкомиссию проходить. В армию взяли на нестроевую должность только после того, как он три письма Калинину написал!

— Ну, что же делать… — я развел руками. — Вместо горничной придется пользовать конюха…

— Что⁉ — одновременно спросили охреневшие друзья.

— Я говорю: всё равно его надо брать! Лучшего варианта нет. Пригляжу за ним. Если он при разговоре с немцами вдруг начнет в припадке биться — я его отмажу, скажу, что он «условно годный». У немцев целые роты состоят из больных — отдельно язвенники, отдельно с грыжами. Наверняка есть и рота эпилептиков.

Ерке посмотрел на меня с большим сомнением, но через минуту кивнул.

— Возьмем еще двух моих бойцов — сержанта Сухова и ефрейтора Верещагина, — сказал Вадим. — Оба немного понимают немецкий, но говорить на нем не могут. Зато отлично освоили трофейный «МГ–34».

План рождался на глазах, обрастая плотью и деталями. Мы рисовали схемы на пыльном полу, обсуждали легенду, распределяли роли. Валуев, изучив карту, медленно произнес, чеканя каждый слог:

— До склада восемьдесят километр? И ехать придется в полной темноте по незнакомым дорогам? — Он внезапно рассмеялся. — Ерунда! Я проведу. Для меня ночь — как для вас день. Врачи говорят, что это такая особенность зрения. И отличное «пространственное мышление», как сказал осматривающий меня доктор медицинских наук, — легко ориентируюсь на местности, едва взглянув на карту.

Сборы не заняли много времени. Мы вышли к машинам около девяти часов вечера, солнце уже полностью скрылось за горизонтом, и по степи разлилась темнота. На востоке появилась первая, яркая вечерняя звезда.

Я облачился в ставшую привычной форму лейтенанта Вермахта, тщательно проверив все детали обмундирования. У «Опель–Блитц» поймал за рукав Виктора Артамонова, и тихо сказал ему на ухо:

— Мы с тобой, Витя, основные контактёры с врагом, мы «лицо» отряда. Главное — не суетись и больше помалкивай. Говоришь, только если спросят напрямую. Всё остальное — на мне.

— Постараюсь не подвести, товарищ… о, простите… херр офицер, — с легкой улыбкой ответил Артамонов. Он, на удивление, был спокоен и собран.

Вадим в мундире ефрейтора сел за руль «Опеля», Виктор, изображающий экспедитора в звании унтера — рядом в кабину. Сухов и Верещагин, молодые парни, похожие друг на друга, словно близнецы, забрались в кузов, прикрыв куском брезента ручной пулемет «МГ–34».

Диверсанты заняли обычные места в «Ситроене» — Валуев за рулём, я на подхвате, Альбиков и Алькорта сзади под тентом. Заурчали моторы, и мы тронулись в путь, оставляя позади бурлящую, несмотря на ночное время, Вороновку — на поле, где сели истребители, красноармейцы под руководством Кудрявцева готовились к приёмке бомбардировщиков «ТБ–3».