Глава 2

11 сентября 1941 года

День второй, утро

— Хосеб, выйди на связь с полковником Глейманом и доложи, что задание выполнено, аэродром противника полностью уничтожен. И летунам «телеграмму» отбей — сообщи, что на земле уничтожено восемьдесят немецких самолетов, склад ГСМ и боеприпасов. Пусть наши «сталинские соколы» порадуются! — велел Алькорте сержант, когда мы отъехали от разгромленного аэродрома на пару километров.

Зарево за нашей спиной было такое, что светилось, казалось, само небо, а едкая и маслянистая вонь сгоревшего бензина забивала любые другие запахи. Я сидел, прижавшись плечом к холодному металлу дверцы, и чувствовал, как адреналин, подпитывавший меня последние часы, начинает медленно отступать, оставляя после себя свинцовую усталость. Руки сами собой проверяли оружие: «Парабеллум» в кобуре, «Наган» за поясом, нож в рукаве. Привычный, успокаивающий ритуал.

— Хосеб, как связь? — не оборачиваясь, спросил Валуев. Его массивные плечи были напряжены, а глаза буквально впились в узкую полоску дороги, выхватываемую синими фарами.

— Шумят, Петя, сильно шумят! — донесся из–под брезента голос Алькорты. — Эфир просто взбесился! На всех частотах голосят открытым текстом! Наши радуются успеху, а немцы пытаются узнать, что случилось. Вызывают аэродром, но там молчат. Какой–то важный немецкий чин приказал послать туда роту, усиленную бронетехникой, для проверки обстановки.

Отходила наша группа в точности по тому маршруту, который мы прошли четыре дня назад, сразу после высадки и прорыва через расположение немецкого моторизованного батальона. Если мы продолжим двигаться в том же направлении, то проедем по всем местам наших предыдущих стычек с фашистами. Плохо в этом то, что на тех же позициях сейчас могут стоять новые блокпосты — уж очень эти точки были удобными для контроля за местностью. При этом именно с этой стороны немцы ожидали удара русских танков, поэтому должны были расположить там средства ПТО.

— Петя, — сказал я, глядя на темный лес, проплывающий за окном. — Нам нельзя ехать в ту сторону. Там сейчас вся немчура на ушах стоит. Наверняка все нервные, сначала стрелять будут, а потом документы спрашивать! Влипнем…

— Думаешь, я этого не боюсь? — Валуев резко крутанул баранку, объезжая свежую воронку. — Но нам нужно подольше отскочить, чтобы нас с разгромом аэродрома не связали.

Предчувствие меня не обмануло — едва мы миновали полянку, на которой уничтожили вражескую разведгруппу, возглавляемую покойным Дитрихом Шульцем, «подарившем» мне форму и документы, как выскочили на полной скорости прямо на тыловую позицию мощного оборонительного узла: довольно большая поляна, на которой сходились три дороги, буквально кишела растревоженными немецкими солдатами. Причина их тревоги была понятна — ярчайшее свечение над лесом мог увидеть даже слепой, да и грохот сюда наверняка доносился. Вдоль кромки леса стояли укрытые ветками легкие танки Pz–1 и Pz–2 в довольно большом количестве, как бы не целый десяток. А из кустов торчали стволы противотанковых пушек.

— Хальт, хальт! — закричал, увидев наш пикап, какой–то унтер. — Куда вы прётесь, придурки? Кто такие?

— Я лейтенант Шульц, полковая разведка! — сказал я, быстро выскочив из кабины. — Видите зарево за лесом? Там был аэродром нашей авиации. Русские прорвались туда на тяжелых танках! И скоро они будут здесь!

Унтер, выпучив глаза, бросился куда–то в сторону позиций орудий ПТО, а мы неторопливо пересекли поляну и снова углубились в лес. Здесь сержант «дал тапок в пол» и пикап помчался подальше от опасности, громыхая и позвякивая на колдобинах.

— Сейчас нас пронесло, второй раз так не повезет! — Сквозь сжатые от напряжения зубы, сказал Валуев. — Нужно найти укромное место, переждать шухер, а потом потихоньку выходить к своим. Вон там, справа, кажется, какой–то просвет.

Валуев затормозил. Мы вышли из «Ситроена» и огляделись. Просвет оказался старой заброшенной, заросшей мелкими кустами, просекой. Съезд на нее был завален буреломом, но сержант сумел мастерски «просунуть» наш «пикапчик» в узкую, почти невидимую щель между вековыми елями. Мохнатые еловые лапы обмахнули капот и стекло, прошуршали по брезенту тента, и… расступились, словно признав достойными для этого странного места. Мы проехали примерно два километра, углубляясь в непроглядную, давящую темень. Наконец, дорога вывела на небольшую полянку, посреди которой стоял полуразрушенный сарай, сколоченный из горбылей, с провалившейся крышей и выбитыми дверями, похожий на череп огромного мертвого зверя.

— Ну, вот нам и пристанище! — Валуев заглушил двигатель. — Всем тихо, как мыши! Хуршед, на разведку. Остальные — оправиться и проверить оружие.

Альбиков бесшумно растворился во мраке. Я вылез из кабины, с наслаждением потянулся, чувствуя, как ноют все мышцы. Было слышно, как Алькорта позвякивает чем–то в кузове, похоже, что заряжает трофейные пулеметы.

В этот момент из леса, как тень, выскользнул Хуршед.

— Вокруг тихо, Петя. Ни души. Сарай пустой, только мыши да совы. Можно располагаться.

— Отлично! Игорь, — первый час на посту! — Распорядился Валуев. — Я второй, Альбиков — третий. Игорь, возьми один из пулеметов и установи напротив просеки. Хосеб, слушай эфир! Посидим здесь до рассвета, потом двинемся дальше.

Я достал из кузова «МГ–34» и пару «улиток» с патронами. Огневую точку обустроил в пустом дверном проеме. Затем Валуев отогнал «Ситроен» за сарай. Мы затаились. Но ночная тишина так и не наступила — небо в стороне аэродрома перестало светиться, но приглушенный гул моторов не утихал — немцы перегруппировывались. Я прислонился спиной к шершавой стене, и вдруг ощутил всю немыслимую тяжесть прошедшего дня. Веки сами собой слипались, а в ушах стоял оглушительный звон от взрывов.

— Спи, пионер, — тихо сказал бесшумно подкравшийся Валуев. — Я подежурю!

Я хотел было возразить, но тело не слушалось. Сон навалился на меня темной, тяжелой, но такой желанной волной.

Меня разбудил не звук, а чувство. Острое, животное чувство опасности, заставившее сердце выскочить из груди. Я мгновенно открыл глаза. Лес вокруг молчал, но эта тишина была какой–то зловещей. Я посмотрел на Хуршеда, сменившего на посту Петю. Альбиков сидел неподвижно, но его поза была неестественно напряженной, а правая рука лежала на прикладе пулемета.

— Слышишь? — он беззвучно шевельнул губами.

Я затаил дыхание, напряг весь свой слух. Сначала — ничего. Затем до меня донесся слабый звук, едва уловимый на фоне гудящих вдалеке двигателей, — треснула ветка. Потом снова и снова.

— Кто–то идет по лесу в нашу сторону, — так же беззвучно ответил я, и моя рука сама потянулась к «Парабеллуму». — И, похоже, не один!

В ту же секунду из–за угла сарая вышел Валуев, держа наизготовку «ППД». Сержант молча кивнул нам, показывая пальцем в сторону леса. Следом за Петей появился Алькорта, таща с собой второй пулемет и ящик с лентами. Мы залегли под прикрытием стены, превратившись в слух и зрение. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его было слышен на всю округу. Прошла еще одна мучительная минута. Шорохи стали ближе. Теперь уже можно было различить негромкие, отрывистые фразы на немецком.

— … hier entlang… Spuren des Lastwagens…

— … jawohl, Herr Feldwebel…

Немцев было не больше десяти человек. И шли они довольно тихо. Значит, это не прочесывание местности обычными пехотинцами — те бы шумели на всю округу, топали сапожищами, громко перекликались. Да и какой нормальный немецкий офицер отправит своих подчиненных ночью в лес — они в темное время суток не воюют. Следовательно, на нас напоролись какие–то необычные солдаты. Шли по нашему следу или наткнулись случайно? Скорее второе… Но нам от этого не легче.

— Без команды не стрелять! — едва слышно выдохнул Валуев, припадая к своему «ППД».

Из–за ствола старой, полузасохшей ели показалась сначала тень, а потом возник четкий силуэт в непривычном головном уборе — кепке с длинным козырьком. Немец остановился, вглядываясь в очертания сарая. И в этот момент луч луны, пробившийся сквозь разрыв в облаках, упал на лобовое стекло нашего «Ситроена». Немец, заметив блик, замер на секунду, его глаза расширились от неожиданности.

— Achtung, Kameraden, Gefahr! — негромко сказал неизвестный боец, припадая на одно колено и вскидывая к плечу винтовку, поверх ствола которой виднелась трубка оптического прицела.

— Was ist dort? — послышалось из кустов.

— Hier steht ein Auto! — удивленно сказал снайпер. — Und niemand ist in der Nähe!

Из–за деревьев на поляну, настороженно оглядываясь, вышли еще два немца с винтовками в руках.

— Огонь! — рявкнул Валуев, и мы врезали по врагу из всех стволов короткими очерядями.

Три первых фрица одновременно рухнули на влажную, поросшую мхом землю. Из леса раздались тревожные выкрики, и тут же в нашу сторону полетели первые, слепые, поспешно выпущенные вражеские пули. Они звонко ударили по стене сарая, выбивая щепки и труху.

— Дави их, мать–перемать! — заорал Валуев. — Не давай опомниться!

Я вжал спуск своего «МГ–34», плотнее вжимая брыкающийся приклад в плечо. Тяжелый грохот оглушал, но, вместе с тем, внушал какое–то странное спокойствие. Справа и слева от меня заработали еще два пулемета — Хуршеда и Алькорты. Наша огневая мощь была чудовищной, подавляющей. На каждую одиночную вспышку выстрела из леса мы отвечали длинными, сокрушительными очередями, которые срезали кусты и мелкие деревца, пробивали насквозь ветки и стволы елок. Мы стреляли почти не целясь, на звук и на вспышки, заливая предполагаемые позиции противника морем раскаленного металла. Воздух быстро наполнился едкими, горькими запахами пороховой гари и горелой листвы. Немцы, попавшие под этот шквал, были ошеломлены. Они явно не ожидали встретить в глухом лесу несколько готовых к стрельбе пулеметных расчетов. Их ответный огонь был нервным, беспорядочным и довольно быстро прекратился под нашим напором.

— Прекратить огонь! — скомандовал Валуев, и грохот стих, ударив по ушам внезапной тишиной. — Хуршед, вперед! Посмотри, что там. Осторожно!

Бой длился не больше трех минут. Для нас, лежавших за пулеметами с пылающими от жара стволами, они показалось вечностью. Дым и запах пороха плыли над поляной, тихо потрескивали падающие на землю, срезанные пулями ветки.

Альбиков кивнул, вытащил «Наган», и, пригнувшись, скользнул в черную пасть леса. Мы замерли в ожидании, вжимаясь в землю, вслушиваясь в каждый шорох. Прошло десять минут. Пятнадцать. Я уже начал беспокоиться, как из мрака вышел Хуршед. Стволом револьвера он толкал перед собой высокого, крупного немца в короткой пятнистой куртке. Фриц хромал, его лицо было перекошено от боли, а на бедре темнело большое пятно крови, перетянутое каким–то куском ткани. Жестами и пинками Альбиков заставил пленного встать на колени и положить руки на затылок.

— На опушке три трупа и в лесу еще пятеро, — доложил Хуршед. — Все в таких же камуфляжных куртках. Один оказался жив, пытался уползти. Ранен в ногу, я его наскоро перевязал. У всех на вооружении винтовки. У четверых — с оптикой.

Я внимательно разглядывал пленного, пока Валуев и Алькорта проверяли периметр. Это был здоровенный детина, лет двадцати пяти, с острым подбородком и двухдневной щетиной на лице. Вместо стандартного серого мундира Вермахта на нем была надета куртка с капюшоном из плотного авизента с черно–коричнево–белыми пятнами камуфляжа. На ногах — не привычные короткие сапоги с широкими голенищами, а высокие шнурованные ботинки из коричневой кожи, надетые поверх толстых, серых шерстяных носков. На голове кепка с длинным козырьком, с таким же, как на куртке, камуфляжным рисунком.

— Что скажешь, пионер? Кто эти солдатики? — спросил подошедший Валуев.

— Это егеря, Петя, — ответил я, отвернувшись от пленника. — Отборные бойцы, обученные воевать в горно–лесистой местности. Недаром они так тихо крались.

— Давай–ка, узнай у него по–быстрому, кто они такие и что делали ночью в лесу! — велел Петр. — Даю тебе пять минут. А мы начнем сворачиваться, придется искать другое укрытие, это спалилось.

— Как звать? — спросил я егеря по–немецки.

— Георг, — сквозь зубы процедил он, видимо, решив, что имя — не такая уж и важная информация.

— Ну что, Георг, говорить будешь? — я посмотрел ему в глаза. — Говорить будешь? Или тебя сразу расстрелять?

Немец, стиснув зубы, лишь презрительно сплюнул себе под ноги и отвернулся. Он был молод, силен и, видимо, до сих пор верил в непобедимость своей армии и скорое прибытие подмоги.

— Молчать будешь? — усмехнулся я. — Не хочешь по–хорошему. Ладно, тогда поговорим по–другому.

Я легонько пнул егеря носком сапога по ране на бедре. К чести вражины, он не взвыл от боли, а только зашипел и глянул на меня с такой ненавистью, что стало ясно — добром он нам ничего не скажет. И на кураже и адреналине стойко перенесет любые побои. А на более–менее вдумчивые расспросы и изощренные пытки у нас нет времени. Надо придумать что–нибудь жутко–экзотическое, чтобы его напугать.

— Так вот, Георг, — я присел на корточки перед ним. — Видишь того узкоглазого? — я кивнул на Хуршеда, который как раз возвращался из леса, таща пару снайперских винтовок и целую гирлянду патронных сумок убитых егерей. — Он китаец. Китай, если ты учил в школе географию, далекая восточная страна, известная своим варварством. За долгие столетия своей истории они изобрели множество видов пыток, которые европейцам не могут присниться даже в кошмаре. У меня весь остаток ночи уйдет на их перечисление. Ну, а мой приятель любит сажать людей на кол. Есть у него такая нехорошая привычка. В этом деле он достиг невиданных успехов — хорошо заточенный кол проходит через анус вверх по телу и выходит из горла — при этом жертва всё время остается в сознании, хотя и испытывает жуткие муки.

Георг нервно сглотнул, но промолчал.

— Хуршед! — крикнул я. — Принеси мне палку, метра полтора длиной и диаметром сантиметров пять…

Альбиков, ни слова не говоря, зашел в заросли и через полминуты вернулся, таща с собой срубленный пулей ствол молодого деревца — как раз нужных размеров. Видимо поняв мой замысел, Хуршед несколькими ловкими взмахами ножа обтесал верхушку колышка, придав ей вид наконечника копья. Скорчив зверскую рожу, Альбиков подошел к пленному и шлепнул его по заднице, проворчав что–то на узбекском.

И тут случилось то, чего я никак не ожидал. Егерь, здоровенный, могучего телосложения мужчина, прошедший, наверное, не одну военную кампанию, вдруг разревелся. Не просто заплакал, а зарыдал, как маленький мальчик, захлебываясь соплями.

— Нет! Нет! Только не это! — завопил он, вскочив и попытавшись бежать. Но раненая нога немедленно подломилась, и егерь грузно шлепнулся на землю. Повязка на его ране соскочила, кровавое пятно прямо на моих глазах начало стремительно увеличиваться. — Я всё расскажу! Всё! Уберите этого азиата!

Хуршед вопросительно посмотрел на меня, я кивнул. Прорычав нечто угрожающее на родном языке, Альбиков ушел паковать трофеи. А доблестный солдат Вермахта сидел, трясясь, как от лихорадки, слезы ручьями текли по его начавшим бледнеть щекам.

— Ну, так что же ты можешь рассказать, Георг? — спросил я, по–прежнему не повышая голоса. — Кто вы такие и что тут делаете?

— Мы… мы из второй роты третьего батальона егерей, — всхлипывая, начал он. — Вчера днём нас отправили в лес… на поиски… — Егерь замолчал, и вдруг завалился на бок, потеряв сознание.

— Кого вы искали в лесу? — приведя пленного в чувство несколькими увесистыми пощечинами, уточнил я.

— Десантников… Русских десантников, — выдохнул немец. — Командование считает, что вчера в этом районе высадился большой десант. Нам приказали найти их лагерь и вызвать подкрепление для ликвидации…

— Сколько человек отправлено на поиски? — продолжал допытываться я.

— Таких групп, как моя, семь… Группы по восемь–десять человек… Я больше ничего не знаю! — Георг всхлипнул и вырубился, вытянувшись на земле. Я пощупал пульс — он практически отсутствовал. Вся штанина егеря была залита кровью — похоже, что пуля задела бедренную артерию и только наложенная Хуршедом повязка отсрочила смерть.

— Ну, что удалось узнать? — спросил подошедший Валуев.

— Это егеря из спецбатальона. Всего отправлено в лес семь групп по десять человек. Но ищут не нас, а лагерь русских десантников.

Мы переглянулись. На моих губах сама собой появилась усмешка. Немцы до сих пор верили в мифический десант! Они искали в лесах призраков, не подозревая, что прямо на них движется мощный механизированный кулак прорывающихся из окружения войск.

— Десантников, значит, ищут… — с непередаваемым оттенком иронии в голосе произнес Валуев и махнул рукой. — Садись в машину, пионер, мы уже собрались. Рассвет через час, как раз успеем подъехать к Лозовой, чтобы свои нас опознали при дневном свете и не пристрелили.

Остаток ночи сержант, не включая фар, практически на ощупь, вел «Ситроен» по узким проселочным дорогам. Лес постепенно редел, уступая место поросшим бурьяном заброшенным полям, изрытым свежими воронками от мин и снарядов. Похоже, что у Пети в голове был встроен «навигатор», потому что вскоре мы выехали на знакомую развилку, где накануне наши танки смешали с землей фашистский ротный «опорник».

Серый рассвет застал нас на обочине шоссе с укатанным гравийным покрытием. Воздух был холодным, влажным, пропитанным вонью далеких пожарищ. Мы молча сидели в кабине, вглядываясь в медленно проступающие вдалеке из утреннего тумана темные прямоугольники строений — то самое село Лозовое, которое авангард «группы Глеймана» отбил вчера в полдень. Оттуда не доносилось ни звука: ни выстрелов, ни гула моторов. Лишь настороженная, звенящая тишина, от которой сжималось сердце.

— Слишком тихо, — хрипло прошептал Хуршед из-под тента. — Где наши? Основные силы ведь здесь должны пройти?

— Насколько я помню карту — колонна не здесь должна проехать, а дальше, от Грушевки к Лозовой, а это километра три дальше по шоссе, — не поворачиваясь, ответил Валуев, продолжая тщательно, метр за метром, изучать лежащую впереди местность. — Сдается мне, нужно в село ехать. Только, сначала переоденемся, чтобы по нам сгоряча не бахнули!

Мы вылезли из пикапа и, укрывшись за его бортами, начали спешно переодеваться. С наслаждением сдирали с себя колючие, неудобные немецкие мундиры, сбрасывали тяжелые сапоги. Из тюка я достал свой, родной, пропахший дымом и потом маскировочный комбинезон, засаленный и протертый на коленях и локтях. Облачиться в него было невероятным блаженством — словно сбросил с себя не просто чужую одежду, а чужую кожу.

— Ну, вот, теперь мы снова бойцы Осназа. Но подходить к нашим надо предельно аккуратно — они сейчас нервные, как голодные волчата. — Сказал Валуев, привычно проверяя предохранитель «ППД». — Пионер, напомни, какой пароль для ударных частей?

— «Булава»! — ответил я. — И еловая ветка на головном уборе.

— Ветки на голове у нас, сидящих в кабине автомобиля, все равно никто не увидит! — усмехнулся Альбиков. — Предлагаю, как только увидим наших, выходить с поднятыми руками!

Мы снова сели в «Ситроен» и медленно тронулись вперед. Дорога поднялась вверх и вскоре перевалила через подножие холма, на вершине которого стояло село. Тут сержант резко дал по тормозам — внизу, в лощине, растянувшись на добрый километр, стояла колонна. Это была не беспорядочная толпа отступающих, измотанных бойцов. Это была настоящая готовая к бою стальная армада. Краса и гордость Красной Армии, собранная в мощный ударный кулак.

В голове колонны замерли тяжелые танки КВ-1. По нынешним временам их было много — семь штук. Своей массивностью и основательностью они напоминали крепости на гусеницах. За ними выстроились почти два десятка Т-34 — из-за скошенных броневых листов «тридцатьчетверки» походили на готовых к броску хищников. А дальше стояли многочисленные легкие танки: плавающие Т-37, двухбашенные Т-26, изящные БТ-5 и БТ-7.

Между стальными гигантами притаилась разношерстная бронетехника: бронеавтомобили БА-10 с пушками в башнях, юркие БА-20 и даже устаревшие, с цилиндрическими башенками, ФАИ.

А дальше плескалось настоящее море — десятки, а может и сотни машин. «Рабочие лошадки» Красной Армии — «полуторки» ГАЗ-АА; солидные, трехтонные ЗИС-5, «Захары», с высокими деревянными бортами. Возле них суетились люди — шоферы, проверяющие масло в моторах, пехотинцы, вылезшие из кузовов размять ноги и покурить.

Я смотрел на это скопище, раскрыв рот от изумления — никогда раньше, ни в прошлой жизни, ни в этой, мне не доводилось видеть сразу в одном месте такое огромное количество людей и боевой техники. Сердце мое заколотилось чаще. Это зрелище било в душу невероятной силой. Я почувствовал, как по щеке непроизвольно скатывается слеза.

— Qué fuerza! — восторженно произнес Алькорта, высунувшись из-под тента наполовину.

— Приехали… — с облегчением выдохнул Валуев, тоже немало впечатленный развернувшейся картиной.

Однако, эйфория не продлилась и двадцати секунд — нас заметили с броневика, выполняющего роль головного дозора. Я увидел, как башенный стрелок нырнул в люк и тут же ствол пулемета повернулся в нашу сторону.

— Петя, назад! — заорал я во все горло.

Валуев с хрустом сцепления врубил заднюю передачу, и мы скатились на другую сторону холма. Над «Ситроеном» с гудением прошла длинная очередь.

Я решил послушаться доброго совета Хуршеда и, выскочив из машины, медленно пошел по дороге вперед, подняв руки над головой. Меня встретили, едва я перевалил гребень холма — полдесятка красноармейцев навели на меня винтовки. Поежившись от вида черных дульных отверстий, я задрал руки выше и замер на месте.

— Стой! — запоздало крикнул молоденький лейтенант с перевязанной головой, выскочив перед бойцами. Его рука с направленным на меня «ТТ» слегка дрожала от напряжения, но в глазах читалась решительность. — Ты кто такой?

— Разведгруппа штаба фронта! Возвращаемся с задания! — Я постарался произнести эти фразы громко, четко и без угрозы в голосе.

— Какого штаба? — удивился лейтенант, не опуская пистолета. — Пароль!

Я глубоко вдохнул и выговорил по буквам:

— Б-у-л-а-в-а!

Последовала мгновенная реакция, но совсем не та, которую я ждал: раздался выстрел. Пуля со свистом пролетела в сантиметре от моего уха. Я инстинктивно рухнул на гравий, и завопил во всю мощь легких:

— Ты что творишь, черт чумной⁈ По своим стреляешь, сволочь!

— Свои? — переспросил лейтенант, опуская пистолет. — Мать твою, лежи, не рыпайся! Сейчас мы посмотрим, что вы за «свои»!

В этот момент из колонны послышался нарастающий звук автомобильного клаксона. К нам по обочине лихо несся трофейный немецкий «Tempo 1200» с открытым кузовом. Он резко затормозил, подняв облако пыли, в паре метров от меня, и из него, словно пробка из бутылки, выскочил полковник Петр Дмитриевич Глейман.

— Что тут у вас за стрельба? — громовым голосом прокричал он, окидывая взглядом опешившего от появления высокого начальства лейтенанта. Увидев меня, прадед спросил упавшим на несколько тонов голосом: — Сынок, ты как? Ранен?

— Нет, тарщ полковник! Но мог бы стать трупом! — ответил я, предусмотрительно не вставая, только приподняв лицо.

— Кузовков, отставить! — четко скомандовал Петр Дмитриевич. — Это свои! Игорь, можешь встать!

Я предусмотрительно дождался, когда дозорные опустят винтовки, а чрезмерно бдительный лейтенант Кузовков уберет «ТТ» в кобуру и только после этого встал.

— Лейтенант, ты ошалел? — задушевным голосом спросил я, подходя ближе к Кузовкову. Очень хотелось врезать ему в печень, а потом добавить в челюсть. — Я же назвал пароль, а ты палишь на поражение!

— «Булава» — вчерашний пароль! — спокойно ответил Кузовков. — Сегодняшний — «Гроза». Я действовал по уставу!

Тут прадед не выдержал, и порывисто обнял меня, кольнув небритой щекой. От него пахло табаком и пылью, и еще немного каким-то лекарством. Сжав мои плечи костлявыми, но сильными руками, Петр Дмитриевич прошептал на ухо:

— Прости его, сынок, он просто перестарался! Кузовков — парень очень толковый, другого в головной дозор бы не отправили!

— Ладно, проехали… — буркнул я, чувствуя, как меня «отпускает». — Обидно было бы схлопотать пулю от своих, вернувшись с опасного задания.

— Ты не ранен, Игорь? — еще раз спросил полковник. Я отрицательно мотнул головой. — А где твои товарищи?

Я не успел ничего ответить — красноармейцы снова вскинули винтовки. На дороге показались мои доблестные соратники, старательно тянущие руки к небу.

— Все живые, — тихо сказал прадед, мысленно пересчитав диверсантов, и громко скомандовал: — Кузовков, повторно, отставить! Докладывайте, сержант Валуев!

— Товарищ полковник! Группа вернулась с выполнения боевого задания! Аэродром противника уничтожен бомбардировкой в полночь. На земле сгорело до восьмидесяти единиц авиатехники, склад ГСМ и боеприпасов! Потерь в группе нет! — отчеканил Петр, вытянувшись по стойке «смирно».

Глейман медленно кивнул, его усталое, иссеченное ранними морщинами лицо озарила редкая, но искренняя улыбка.

— Молодцы! Я в вас не сомневался. Вы будете представлены к наградам! — Он обвел взглядом нашу четверку, и тут его взгляд упал на командира головного дозора. — А с вами, лейтенант, мы потом поговорим о точности исполнения устава. Продолжить движение!

Красноармейцы, виновато потупившись, опустили винтовки, и отошли к своему броневику. Не прошло и минуты, как колонна, взревев на все лады разномастными моторами, медленно, с пробуксовками и остановками отдельных машин, тронулась с места и поползла мимо нас в Лозовую.

Я стоял, оперевшись задницей на борт «Темпо», и вглядывался в лица танкистов, высунувшихся из люков, водителей грузовиков, вцепившихся в «баранки», пехотинцев, сидевших в кузовах. В них не было ни капли страха, только предвкушение от предстоящего боя. Во всем этом кажущемся хаосе чувствовалась несокрушимая сила.

Я повернулся к прадеду, и восторженно прокричал:

— Какая мощь!

Неожиданно сверху, перекрывая рев двигателей, раздался знакомый и ненавистный звук — нарастающий пронзительный, леденящий душу, вой.

— Воздух!!! — заорали в колонне.

Я инстинктивно укрылся за бортом «Темпо», запрокинув голову. Высоко в небе, сверкая консолями в лучах уже поднявшегося солнца, виднелись три «Юнкерса-87». Они уже начали пикировать на нас, включив сирены.

Колонна мгновенно превратилась в муравейник, по которому проехался сапог. Раздались отдельные, безвредные для летящих на такой высоте самолетов, выстрелы из винтовок. Шоферы грузовиков отчаянно крутили рули, пытаясь съехать с дороги, спрятаться в редких кустах. Но было уже поздно.

Ведущий «Юнкерс» стремительно снижался. Его визг стал невыносимым, пронизывающим все живое до костей. За ним, как тени, скользили ведомые. Тонкие, кажущиеся изящными, силуэты бомбардировщиков неумолимо приближались. Я видел, как от них отделились маленькие, темные, безобидные на вид «капли».

Они падали не на нас. Асы Люфтваффе выбрали самую опасную цель — тяжелые танки, идущие в голове колонны. Блеснула ослепительная вспышка, затем еще две. Над дорогой поднялись столбы огня и дыма, обломки взметнулись вверх на добрых тридцать метров. Но когда дым рассеялся, я увидел, что «кавэшки» невредимы — «белокурые рыцари» промахнулись — бомбы попали в ту самую «БА-20» с лейтенантом Кузовковым, что шла впереди. Броневик просто исчез, на его месте зияла большая воронка. Второй и третий «Юнкерсы» вообще угодили в голое поле, правее дороги.

Я оторвал взгляд от дымящейся ямы и посмотрел на уходящие бомбардировщики. Они плавно пошли в набор высоты, слегка покачивая «изломанными» крыльями, не обращая внимания на редкие трассирующие очереди зенитных пулеметов. В горле стоял ком. Меня захлестнули гнев, ненависть и горькое, щемящее чувство беспомощности.

— Это что же такое? Мы зря старались? — хрипло произнес я, не обращаясь ни к кому конкретно. — Эти твари делают, что хотят!

— Всего три штуки! — так же хрипло отозвался прадед, продолжая глядеть на небо.– Всего три стервятника! Вчера бы налетела целая стая, не меньше дюжины. Значит, вы работали не зря! Значит, прошлая ночь не прошла для них даром.

В из-за кромки леса, на бреющем полете, выскочили четыре маленьких, юрких, похожих на стрекоз истребителя «И-16». Они пронеслись над самой колонной так низко, что я видел голову летчика головной машины с бортовым номером «100» и пятна выхлопной копоти на капоте. Пехотинцы радостно замахали им руками и винтовками.

— Наши! Наши! Врежьте этим тварям, соколы! — заорали бойцы.

«Ишачки» сделали вираж с очень малым радиусом, и устремились в погоню. «Юнкерсы», поняв опасность, попытались уйти, резко набрав высоту. Но это оказалось ошибкой — скорость на подъеме упала, и истребители молниеносно их настигли. Пикировщики сбились в плотный строй, пытаясь прикрыть друг друга огнем бортовых стрелков. Но против сверхманевренных «И-16» это оказалось бесполезным — они не стали заходить в хвост, под смертоносные очереди пулеметов. Вместо этого они атаковали сбоку, парами, с обеих сторон.

Воздух наполнился гулким треском авиационных пушек «ШВАК» — совсем не таким, как сухая стрекотня немецких «МГ-15». Ярко-красные пунктиры трассеров прошили крылья и фюзеляжи бомбардировщиков. Первый «Юнкерс» вспыхнул почти сразу. Из его двигателя вырвался длинный язык пламени, который мгновенно перекинулся на кабину пилота. Самолет резко клюнул носом, перевернулся через крыло и рухнул на землю в километре от колонны, взорвавшись с ослепительной вспышкой.

Второй пикировщик, попытался свалиться в пике, но высота была еще небольшой и он не смог набрать скорость. «Ишачок» под номером «07», управляемый Тимуром Фрунзе, дал две короткие, точные очереди — и от «лаптёжника» отлетел вертикальный стабилизатор, а затем и часть крыла. Он беспомощно закрутился, срываясь в плоский штопор, и исчез за лесом.

Третий «Юнкерс», видя участь камрадов, отчаянно маневрировал на небольшой скорости, снизившись почти до верхушек елей, чтобы затруднить истребителям заходы в атаку. Но его медлительность оказалась роковой. Ведущий «И-16» с номером «100», тоже снизившись, зашел ему в лоб, и всадил длинную очередь прямо в кабину. «Фонарь» брызнул осколками стекол, «Штука» мгновенно врезалась в деревья, разваливаясь от ударов об стволы на куски.

Над полем боя снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь нарастающим гулом моторов «Ишачков». Четыре истребителя, сделав победный вираж над дымящимися обломками, легли на обратный курс. Они опять пролетели над колонной, качнув крыльями, приветствуя своих. В ответ им гремело громовое «Ура!», тысячи рук взметнулись вверх, каски и пилотки летели в воздух.

Я смотрел на это, и по моему лицу текли слезы. Не слезы горя, а слезы безумной, дикой гордости. Я обернулся к прадеду. Он стоял, высоко подняв голову, и смотрел на уходящие самолеты. Его глаза тоже блестели от сдерживаемых слез. Он обнял меня за плечи и крепко потряс.

— Видишь, сынок? Видишь? — его голос гремел, заглушая все вокруг. — Вот она, наша сила! Не смогли они нас сломить! Никогда не смогут! Запомни этот день!

— Враг будет разбит, победа будет за нами! — машинально ответил я.