Герменевтика

Философская герменевтика получила широкое распространение на Западе в 70—80 годы XX века. В широком смысле «герменевтика» – это искусство истолкования текстов. Сам термин «герменевтика» появился в глубокой древности. В греческой мифологии Гермес почитался как изобретатель языка, письменности и считался вестником воли богов. «Воля» эта в изречениях оракулов выражалась в крайне сжатой, двусмысленной и загадочной форме. Она нуждалась в разъяснениях, истолкованиях для того, чтобы выявить внут-ренний скрытый смысл. Герменевтика и стала обозначать искусство истолкования истинного смысла полученного известия (при помощи различных технических правил, а также интуиции и догадок). С возникновением христианства искусство и теория истолкования на долгое время стали рассматриваться как инструмент правильного понимания Библии. Христианские богословы («отцы церкви») выделяли в священном писании несколько смысловых уровней. За первым, т.е. буквальным смыслом, они стремились обнаружить более глубокий, духовный смысл библейского послания. Тем самым они обратили внимание на то, что текст может иметь сложную, многозначную структуру. Если в начальный период христианства основным для герменевтики (экзегетики) было согласование Ветхого и Нового Заветов, то в дальнейшем ставится задача правильного усвоения смысла Библии и творений отцов Церкви.

В начале XIX века немецкий богослов и философ Ф. Шлейермахер (1758—1834) значительно расширил понятие герменевтики, привнес в нее философское начало. Начав с анализа Библии, он в дальнейшем разработал метод герменевтического анализа, касающегося всех наук о духе и претендующего на реконструкцию внутреннего психического мира той или иной творческой личности, жившей в данную историческую эпоху. Пониманию подлежит не только дословный смысл сказанного или написанного тем или иным автором, понимание должно понять и самого творца-художника, его характер и психологию.

Созданная Шлейермахером техника герменевтического анализа состоит из двух разделов: это метод дивинации и сравнительный метод. Метод дивинации напоминает собой интуицию или озарение, т.е. особое чувство, которое неизбежно возникает у человека после многолетнего изучения своей темы. Сравнительный метод предполагает грамматический анализ текста. Для этого нужно быть хорошим лингвистом, филологом. Шлейермахер делал акцент на «грамматической», лингвистической стороне истолкования.

Согласно ему, внутренний смысл текста имеет индивидуально личностный характер. Он сформулировал своего рода парадокс: герменевтика в состоянии вернее, адекватнее понять духовную индивидуальность истолковываемого им автора и то сплетение интуитивных побуждений, которое двигало его пером, чем полубессознательно и смутно понимал их сам автор. Применительно к Библии, например, Шлейермахер считает, что созданная им техника анализа позволяет снять созданную людьми тысячелетие назад ее словесную оболочку, чтобы затем постичь ее незамутненный божественный смысл.

Дальнейшее развитие герменевтика получила у немецкого историка культуры, философа-иррационалиста, основателя понимающей психологии Вильгельма Дильтея (1883—1911). Продолжая развивать основные идеи Шлейермахера, Дильтей применил герменевтический анализ не только к литературе, но и к историческим событиям. Он представляет историю как большую непонятную книгу, подлежащую расшифровке и истолкованию. Дильтей рассматривает герменевтику как методологическую основу всего гуманитарного знания и возлагает на нее выполнение более фундаментальной задачи, чем та, которая была сформулирована Шлейермахером. Герменевтика у Дильтея должна была расшифровывать не только внутренний мир автора той или иной религиозной или философской концепции, а объективный дух соответствующей культуры, внутренние ценности эпохи.

Дильтей сформулировал основную триаду герменевтики, состоящую из трех частей: 1) Вчувствование; 2) Выражение; и 3) Понимание. Суть этой триады заключается в следующем: для того, чтобы адекватно понять текст или событие, надо вчувствоваться в то, что там происходило. Для этого надо много читать, писать, может быть всю жизнь. Затем нужно суметь выразить то, что вы почувствовали. Это тоже очень сложно. Но только после этого возможно понимание. «Жизнь», по мнению Дильтея, это духовный процесс, это постоянный поток ощущений, желаний, восприятий, представлений и т.п., который мы не можем познать умом. Главное здесь – это внутренний психологический опыт, интуитивное переживание фактов сознания.

Возникновение философской герминевтики означало, что из учения о методе познания она превращалась в учение о бытии. «Человек есть существо, бытие которого заключается в понимании» – так формулируется основополагающий тезис философской герминевтики. Понимание оказывается не только способом познания, но и способом существования человека. Подчеркнутое Дильтеем значение герменевтической задачи для реконструкции событий общественной жизни, а также исследование внутреннего мира людей, ставших составной частью предмета изучения, были восприняты последующим развитием философии. Со времени Дильтея герменевтика тесно связывается с комплексом наук о человеке и обществе. Она стала рассматриваться в качестве одного из важнейших методов социально-гуманитарных дисциплин.

В XX веке герменевтика в феноменологии М. Хайдеггера превращается в онтологическое философское учение. Задача феноменологии, по Хайдеггеру, способствовать постановке вопроса в онтологическом плане, то есть спрашивать не об условиях мыслимости сущего, а об условиях его смысла и самого бытия. Герменевтика есть феноменология человеческого бытия. Она выявляет онтологические параметры человеческого бытия, то есть те условия, благодаря которым человеческое существование может быть тем, что оно есть. Бытие всегда предпослано мышлению о нем. Согласно Хайдеггеру, акту сознания, в котором субъект противополагает себя объекту, предшествует изначальная вовлеченность мыслящего в то, что им мыслится: он всегда «преднаходит» себя в определенном месте или ситуации. Способ, каким осуществляется это нахождение, и есть понимание. Понимание реализуется через истолкование, интерпретацию. Поэтому, с его точки зрения, человеческое бытие изначально «герменевтично».

Собственно герменевтическим считается второй период творчества Хайдеггера, когда он сориентировал герменевтику на более глубинную онтологию, на само бытие. Уже вопрос о том, каков смысл слова «бытие», согласно Хайдеггеру, герменевтичен, ибо неразрывно слит с вопросом о смысле самого бытия. Посредством герменевтической онтологии анализ языка должен выявить «фундаментальную онтологию» предъязыкового бытия человека. Таким образом, Хайдеггер превращает герменевтику в философское учение, объектом которого является бытие. Если для Шлейермахера и Дильтея герменевтический анализ текста должен был выявить подтекст, скрытый под языковым покровом субъективный мир, то для Хайдеггера этот анализ должен раскрыть сущность самого бытия, хотя и субъективную по своей природе.

От идей Хайдеггера отправлялся и один из ведущих представителей философской герменевтики XX века, немецкий философ Ханс Георг Гадамер (1900—2002). Его концепция философской герменевтики принадлежит к числу наиболее полных и содержательных герменевтических теорий, созданных во второй половине XX века. Книга «Истина и метод», принесшая Гадамеру мировую известность, нередко оценивается в качестве основополагающего фундаментального труда по герменевтике.

Гадамер попытался суммировать и развить достижения своих предшественников. В своей концепции герменевтики он старается «удержать» и интенции шлейермахеровской герменевтики, и историзм Дильтея, и онтологическое измерение Хайдеггера, осуществляя своеобразный и довольно действенный синтез. Но в тоже время он стремится отмежеваться от субъективизма своих предшественников, подчеркивает «принципиальное» отличие современной философской герменевтики от традиционной. Если прежняя герменевтика выступает с претензией быть методологией наук о духе, то Гадамер провозглашает герменевтику универсальной философией нашего времени. Она призвана дать ответ на основополагающий философский вопрос: как возможно понимание окружающего нас мира, как в этом понимании воплощается истина бытия?

Для Гадамера текст превращается как бы в окончательную реальность и в этом смысле становится предметом философии. Текст оказывается самостоятельным в отношении, как автора, так и его среды, эпохи, поэтому задача герменевтического исследования усматривается теперь не в выявлении мыслившихся в свое время подтекстов, а в обнаружении различных возможных (а значит, и тех, которых еще не было) интерпретаций. Дело герменевтики усматривается уже не в репродукции прежних смыслов, а в производстве новых. Факты текста, как и факты истории, рассматриваются при таком подходе как бесконечно пластичный и зыбкий материал, в котором скрывается неисчерпаемый кладезь самых различных интерпретационных возможностей.

Лейтмотив герменевтичекой онтологии Гадамера состоит в том, что выражение «быть» означает «быть понятым в языке», а «быть понятым» значит «быть истолкованным». Как и Беркли, герменевтики признают существование многих «Я», но в отличие от него, они считают, что «философ должен заниматься только тем бытием, которое „ухвачено“ языком». Поэтому «задача метафизики – сделать бытие выразительным и заставить его говорить». Отсюда основной вопрос философии должен принять следующий вид: что такое «понимание языка» и как этого достичь? Существовать для новейших представителей герменевтики означает «быть понятым в языке», «быть истолкованным».

Нетрудно заметить, что решение основного философского вопроса в понимании герменевтиков оставляет нас в области субъективного, не выводит нас во внешний мир. Более того, герменевтики, по существу, отрицают объективную истину, поскольку считают вполне закономерным различную трактовку (понимание) одного и того же положения, теории, концепции. Но Гадамер отвергает любые упреки в субъективизме, и тем более в солипсизме. Герменевтика, доказывает он, отнюдь не отрицает субстанциальности мира. Но что, по его мнению, является основой герменевтической онтологии, основой бытия? Вслед за Хайдеггером он повторяет: бытие есть язык. Только в языке, который изначально направляет познание человека, формирует его опыт, открывается человеку истина бытия. Язык – это среда, где Я и Мир выражаются в изначальной взаимопринадлежности. Язык – то, что в нем высказано, образует мир, в котором мы живем. Именно язык априори обусловливает и границы, и способ понимания нами собственного мира и мира истории.

Центральным методологическим принципом герменевтики является «герменевтический круг». Герменевтический круг – это особенность процесса познания, связанная с его циклическим характером. Герменевтический круг был известен уже античной риторике, а также средневековой патристике. Например, Августин обратил внимание на то, что для понимания священного писания необходимо в него верить, но для веры необходимо его понимать. У Шлейермахера герменевтический круг – это принцип понимания текста, основанный на взаимосвязи части и целого: понимание целого складывается из понимания отдельных частей, а для понимания частей необходимо понимание целого. С этой точки зрения понимание текста есть движение по кругу от целого к части и от части к целому. Что ждет исследователя в конце пути, можно ли выйти из круга понимания? Шлейермахер видит такую возможность только в одном случае – когда интерпретация и смысл произведения совпадут. Этот акт совпадения Шлейермахер называет конгениальностью. Метод герменевтического круга становится основным методом в последующих герменевтических концепциях. У Дильтея, например, в качестве элементов герменевтического круга (части и целого) выступает текст и биография его автора.

С точки зрения современной герменевтики всегда существует некоторое пред-понимание, т.е. первичное понимание, предшествующее дальнейшему углублению в смысл текста. Вместе с тем, первичное прояснение смысла становится возможным благодаря тому, что истолкователь с самого начала ожидает найти определенный смысл в тексте. В философии науки герменевтический круг разрабатывается как взаимообусловленность теории и факта: факты, из которых строится теория, всегда концептуально нагружены, их отбор и интерпретация обусловлены той самой теорией, которую они должны обосновать. Определенный рациональный смысл в различных вариантах «герменевтического круга» имеется. Здесь налицо своеобразная диалектика целого и части: слово может быть понято только в контексте фразы, фраза – только в контексте абзаца или страницы, а та – лишь в контексте произведения в целом. Однако понимание произведения в целом в свою очередь невозможно без понимания до этого его частей. Есть разные выходы из этого круга. Можно быстро пробежать текст глазами. Можно читать по оглавлению. Можно – послушать другого. Но это только попытки понять, они годятся для понимания проблемы, но не ее решения. Этой проблеме очень большое внимание уделяет Гадамер в работе «Истина и метод. Основы философской герменевтики»131. Работа очень сложная для понимания, но в ней есть интересные главы о Шлейермахере и Дильтее. Очень большое внимание Гадамер уделяет проблемам перевода текста. Можно ли точно перевести текст? Переводчик верно схватывает сюжет и фабулу, но все остальное делает по-своему, поскольку построчный перевод искажает текст. Что же мы читаем в конечном итоге – Шекспира, Лодзинского или Пастернака?

Философская герменевтика характеризуется крайним релятивизмом и безграничным мировоззренческим плюрализмом. Вместе с тем проблемы, которые обсуждают герменевтики, весьма актуальны. Предпонимание, понимание, интуиция, интерпретация, объяснение и т. д. – важные теоретико-познавательные категории. Они успешно работают в таких имеющих большое гуманитарное значение науках и сферах деятельности, как история и семиотика, логика и гносеология языка, философия и литературная критика, переводческая деятельность и т. д. Философская герменевтика рассматривает сквозь призму понимания весь объем человеческих взаимоотношений. Герменевтическое учение обнаруживает ряд черт, явственно отличающих его от философской классики. Во-первых, оно ясно показывает, что субъект более сложен, чем обрисовывался классическими представлениями. В частности, он не представлен только лишь сознанием, т.е. исключительно тем, что осознается. Сознание – лишь тонкая пленка, покрывающая глубокие пласты человеческой субъективности. Во-вторых, противопоставление человека (субъекта) и мира (объекта) оправдано только в узких рамках – для методологических потребностей классического естествознания. В действительности же человек погружен в мир, является его неотъемлемой частью. Бытие человека есть составная часть мирового бытия.

Структурализм

Структурализм – это общее название для различного рода направлений в гуманитарном познании XX века, связанных с выявлением структуры, то есть совокупности отношений между элементами целого, сохраняющих свою устойчивость при различного рода преобразованиях и изменениях. Как философское направление структурализм связан с применением структурных методов в области гуманитарных наук и претендует на универсальную методологическую доктрину. Появившись в 60-е годы XX века во Франции, философский структурализм оттеснил на задний план экзистенциализм и родственные ему субъективно-идеалистические концепции. В противоположность субъективистски ориентированной философии экзистенциализма, открыто противопоставившего себя науке и научному методу, структурализм выступил под лозунгом объективности и научной строгости и был воспринят многими как современное мировоззрение, соответствующее эпохе научно-технической революции. Во Франции он практически занял место неопозитивизма, не пользовавшегося влиянием в этой стране.

Своему влиянию структурализм в значительной мере обязан тому обстоятельству, что наиболее видные его представители стремятся исходить из результатов различных областей научного познания. Так лидер французского структурализма, этнолог Клод Леви-Строс (1908—1990), опирается на свои этнографические и исторические исследования; Мишель Фуко (1926—1985) – на историю культуры и языка; Жан Лакан (1901—1981) – на эмпирические и теоретические выводы психоанализа; Ролан Барт (1915—1980) – литературовед. Уже из этого перечисления видно, что структурализм – это не философия профессиональных философов. Все исследователи отмечают неоднородность структурализма, его проблемную многоплановость. До сих пор не создано цельной философской системы структурализма наподобие тех, какие существуют в экзистенциализме, неотомизме и других философских направлениях. Широкое распространение получило мнение, что важнейшим элементом структурализма, определяющим его специфику, является разработанный им универсальный структурный метод, применимый во всех гуманитарных науках. Именно в методе многие исследователи структурализма видят его главное научное достижение, вокруг которого развертывается неоднородная философско-идеологическая проблематика. Основания для такого взгляда есть. К. Леви-Строс писал: «Структурализм – это не философская доктрина, а метод».

Как конкретно-научный метод структурализм был известен задолго до появления философского структурализма. Он восходит своими корнями к идеям теоретической лингвистики крупнейшего швейцарского лингвиста Фердинанда де Соссюра (1857—1913). Фердинанд де Соссюр, изложивший основные теоретические положения структурной лингвистики в книге «Курс общей лингвистики», выделил в языке знаковую систему в чистом виде. При этом он сознательно абстрагировался от развития языка и от его внешних связей, сосредоточив внимание на изучении его внутренних механизмов, внутренних взаимодействий сосуществующих элементов языковой системы.

Структура в понимании структуралистов – это не просто устройство какого-то объекта, сочетание его частей или элементов, доступное непосредственному наблюдению. Структура – это совокупность скрытых отношений, выявленная силой абстракции в ходе движения от явления к сущности. При этом происходит абстрагирование от субстратной специфики элементов той или иной системы. В них учитываются только так называемые «реляционные» свойства, то есть свойства, зависящие от их положения в системе, от отношений, связывающих их с другими элементами.

Возникновение структурной лингвистики, знаменовавшее революционный шаг в развитии языкознания, оказало в дальнейшем существенное влияние на самые различные области научного познания, на особенности всей культуры. Собственно философский структурализм начал складываться тогда, когда структурный метод распространился из лингвистики на другие науки и возник вопрос о статусе однотипных или даже тождественных структур, выявленных в различных областях человеческой деятельности. На чем основывается общность этих структур? Какую роль играют они в человеческом поведении, в фактических действиях? Какое место занимают они в соотношении объекта и субъекта?

Предложенный де Соссюром структурный подход к языку позволил во многом переосмыслить роль языка в составе бытия. Язык предстал как феномен, далеко выходящий за рамки сознания, т.е. того, что осознается. Выяснилось, что язык запечатлевает бессознательные (неосознанные) структуры, скрытые за видимым слоем того, что осознается и выражается непосредственно и прямо. Неосознанные структуры связаны с языком как знаковой системой и лежат не в сфере непосредственных значений языка, а в сфере его организации. Поскольку без языка ни одна из сфер культуры, как и культура в целом, существовать не может, то посредством структурного анализа языка оказывается возможным исследование культур разных эпох, народов и т. д. Структурный подход к изучению многих явлений общественной жизни получил широкое распространение в гуманитарных науках. В то же время он поставил и множество вопросов философского характера.

В истории философии проблема обоснования теоретического знания была поставлена Кантом и на ее кантианское решение в сочетании с картезианским рационализмом опирается французский структурализм. Но К. Леви-Строс не был удовлетворен рационализмом начала XX века, который, по его мнению, вращался преимущественно в среде слов и не обращал внимания на их основание, на их реальное значение, по отношению к которому слова оказываются знаками. Он приступил к поиску новой формы рационализма, где главное место отводится уяснению отношения между означаемым и означающим. В центре его концепции оказалась мысль о том, что все наблюдаемые культурные явления представляют собой знаки по отношению к скрытым, глубинным и определяющим их структурам бессознательного.

Бессознательное, по Леви-Стросу, логично, рационально и есть не что иное, как скрытый, бессознательный механизм знаковых систем. Дело в том, что на сознательном уровне человек манипулирует знаками, строя из них сообщения, фразы, тексты, но делает это, подчиняясь определенным правилам, которые при нормальном пользовании знаковыми системами применяются автоматически, неосознанно. Так, нормально владеющий языком человек, применяет в своей речи грамматические правила, не думая о них и даже, зачастую, не зная об их существовании. Тем более не знают о существовании бессознательных механизмов люди первобытных племен, живущих буквально погруженными в разнообразные знаковые системы, реализованные в мифах, ритуалах, тотемах и т. д. Но структурный метод, примененный к исследованию этих систем, по мнению Леви-Строса, как раз и позволяет переходить от поверхностных, осознаваемых связей к скрытым, неосознаваемым закономерностям, носящим в конечном итоге общечеловеческий характер. Через использование знаковых систем и их скрытых механизмов Леви-Строс пытается перейти к выявлению законов функционирования человеческого интеллекта.

Структурный метод позволяет выявить универсальные характеристики, присущие как первобытным, так и цивилизованным обществам. Если Леви-Брюль, изучая особенности первобытного мышления, пришел к выводу, что оно подчиняется специфическим законам, принципиально отличным от законов мышления современного человека (не подчиняются законам тождества и противоречия), то Леви-Строс, напротив, видит тождество логики мифологического мышления и мышления современного человека. Но легче всего универсальные характеристики выявить там, где они проявляются в наиболее простой форме. В этом отношении наиболее благоприятный материал дает первобытное общество. Поэтому именно этнология, т.е. теоретическая этнография, изучающая эти общества, призвана, по Леви-Стросу, связать воедино естественнонаучные и гуманитарные знания о человеке. Цель Леви-Строса состоит в том, чтобы в процессе анализа конкретной этнографической ситуации приблизиться к глобальной проблематике относительно сущности человеческого общества в целом и его мышления. В этой связи изучение жизни и культуры первобытных народов для Леви-Строса есть шаг к решению ряда мировоззренческих проблем и путь к созданию структурной антропологии, претендующей на глобальное знание о человеке.

При анализе социального устройства культурной и ментальной жизни первобытных племен Леви-Строс использует «бинарные оппозиции» (природа – культура, растительное – животное, сырое – вареное), а также некоторые приемы теории информации. Главным для Леви-Строса является то, что правила браков, терминология родства, тотемизм, ритуалы, маски, мифы и иные социальные и культурные установления представляют собой особого рода языки, что в каждой из этих сфер мы видим нечто вроде обмена событиями, информацией. Отвлекаясь от исторического, для первобытных племен не свойственного, Леви-Строс ищет то, что было бы общим для всех культур и всех людей в идее сверхрационализма. Сверхрационализм – это гармония чувственного и рационального начал, утраченная современной европейской цивилизацией, но сохранившаяся на уровне первобытного мифологического мышления.

Ролан Барт распространяет подход с экзотических для европейского сознания социальных явлений на предметы и установления современного европейского общества. Любые культурные феномены – от обыденного идеологического мышления до искусства и философии – неизбежно закреплены в знаках, представляют собой знаковые механизмы, чье неявное назначение и работу можно и нужно истолковать и рационально объяснить. Поскольку всякий продукт культуры опосредован разумом, а структурный анализ – это анализ духа по воплощающим его предметностям, постольку структурный анализ имеет неограниченное поле применения. Следовательно, в каждом продукте культуры – феноменах массовых коммуникаций, журнализма, моды, еды, структуры города – можно обнаружить «социологику».

Жан Лакан, теоретик и практик «структурного психоанализа», стремится вернуться к подлинному Фрейду от множества гуманизированных или, наоборот, приспособительски-прагматических его истолкований. Бессознательное структурировано как язык. Все человеческие желания вписываются в уже существующий символический порядок, главной формой которого является язык. Чисто языковое бессознательное нам не дано: судить о нем можно лишь на основе рассказа пациента о своих снах и желаниях, с одной стороны, и анализа речи пациента с врачом, с другой. Главной мыслью Лакана, предопределившей научное развитие его концепции психоанализа, стала мысль о сходстве или аналогии между структурами языка и механизмами действия бессознательного. Языковой материал выступает как объект анализа, а исправление языковых нарушений – как симптом излечения больного; именно опора на язык, на работу с означающими и должна придать психоаналитическим процедурам научность и объективность. На основе трактовки бессознательного как языка Лакан не только формулирует задачи психоаналитической терапии, но и строит целую культурологическую концепцию. С точки зрения Лакана, именно сопоставление бессознательного с языком создает возможность рационального постижения бессознательного, позволяет сделать его научным объектом.

Для структурализма характерна довольно устойчивая «антисубъективная» тенденция. Структурализм, говорит Леви-Строс, «позволяет отвлечься от субъекта – этого несносного баловня, слишком долго занимавшего философскую сцену». В противоположность классической философской традиции, которая – от Декарта до Сартра – ставила в центр внимания человеческое сознание, структуралисты сосредотачиваются на изучении бессознательного, а сознание рассматривают как вторичный, поверхностный феномен, источник иллюзий, мешающий объективному исследованию. В этом вопросе они считают своими предшественниками Маркса, Ницше и Фрейда, которые, каждый по-своему подвергали критике иллюзорные формы сознания – идеологию, ценности, самосознание личности – и показали, что за сознательными представлениями людей о самих себе как субъектах скрывается нечто другое, более фундаментальное, чему люди бессознательно подчиняются.

К. Леви-Строс и его сторонники полагают, что если отвлечься от субъективного начала, включенного в сознание, а бессознательную область интеллекта рассматривать как «вещь среди вещей», то основное философское противопоставление – бытия и мышления, объекта и субъекта – утрачивают свой смысл, поскольку все оказывается объективным. «Сама моя мысль есть объект, – заявляет Леви-Строс. – Будучи „от мира сего“, она обладает одной с ним природой». Знаковый рационализм Леви-Строса позволяет, по его мнению, преодолеть противоречие между объектом и субъектом, поскольку «на уровне бессознательного… объективное и субъективное встречаются». Новый тип объективности, на овладение которым, по замыслу Леви-Строса, претендует структурная антропология, одновременно оказывается одной из отличительных особенностей нового типа мышления, противостоящему «традиционному» философскому рационализму.

Структурализм приложил особые усилия к тому, чтобы показать, что бессознательное, будучи областью стихийно протекающего, иррационального опыта, тем не менее представляет собой систему регулярных зависимостей, подчиняется определенным правилам, иными словами, вполне поддается рациональному анализу. При этом было открыто, что бессознательное в целом структурно упорядочено в соответствии с теми же законами, которые управляют естественными языками. Бессознательное для структуралистов выступает как момент объективного в мире субъективных очевидностей. В самом сознании обнаруживается нечто такое, что сознанием не является, но определяет сознание. Разработка средств для фиксации и анализа этих несознательных образований сознания и составляет суть структуралистической концепции сознания. То, что структуры для структурализма бессознательны и объективны, означает и то, что они не даны никакому непосредственному восприятию: для их обнаружения, фиксации, исследованию нужно проделать работу, подобную работе геолога, углубляющегося в слои земной тверди, или археолога, обнаруживающего на основе случайных деталей быта неизвестных человеческих поселений строгие формы их бытия и культуры. Методологическая задача структурализма заключается в том, чтобы, налагая языковую норму на самые различные объекты культуры, бессознательно представленные в индивидуальном и коллективном сознании, получить их объективный образ.

Проблема сознания видится в структурализме сквозь призму трех «объективностей» – структуры, бессознательного и языка, которые в совокупности образуют некоторое целостное концептуальное ядро, вокруг которого кристаллизуются более частные аспекты проблемы сознания. Открытие бессознательных структур означало, в частности, признание того, что человек и его сознание подчинены действию не зависящих от воли людей безличных начал, которым сознание подчинено, поскольку связано с языком и не может функционировать иначе, как посредством языка. Язык же всегда определенным образом организован, структурен, задан. Следовательно, сознание оказывается целиком запрограммировано языком той культуры, к которой принадлежит, становится своего рода пленником языка. В связи с этим с особой остротой встают вопросы о свободе человека, а также принципиальной возможности взаимопонимания людей, принадлежащих к культурам с различным строем языка.

Структурный метод, открыв перспективу объективного исследования языка, а через него – явлений общественной жизни, вместе с тем неожиданно поставил под сомнение свободу человеческой индивидуальности с одной стороны, а с другой – грозил подорвать тезис о единстве человеческого рода. Общество входит в человека посредством стандартизированного и схематического языка массовых коммуникаций. Вместе с освоением такого языка человек невольно становится пленником ходячих мнений, представлений, предрассудков, усваивает готовые варианты оценок тех или иных общественных явлений. Язык, наряду с моралью, правом, традициями, обычаями и через них формирует человеческие черты, выделяющие род человеческий из природного царства.