Королевство Агрия — ответы в загадках

Снаружи капитан передал приказ герцога и отправился в сторону офицерских шатров вместе с графом, а Тамаш остался на попечении двоих гвардейцев, которые сопроводили его к шатру, где ночевали лекари.

Внутри было тесно и очень аскетично: по углам стояли простые деревянные треноги со свечами, в дальнем конце — чугунная печка и с десяток походных коек, которые располагались двумя плотными рядами, вот и вся обстановка. Некоторые койки пустовали, на некоторых отдыхали мужчины в балахонах с шитьем гильдии, однако знакомых среди них Тамаш не увидел. Вскоре появился солдат с дополнительной койкой, втиснул ее под самым пологом, у печки, и, на ходу бросив: «доброй ночи, ваше лекарство», убежал в сторону походной кухни.

Тамаш оглянулся на своих гвардейцев. Те выглядели так, словно собрались нести караул всю ночь, и на заверения Тамаша, что помощь больше не требуется, сухо ответили: «Приказ герцога». Не решившись настаивать, Тамаш пожелал им спокойного дежурства и нырнул в шатер. Там он тихо пробрался к своему спальному месту, стараясь не беспокоить усталых лекарей, и прямо в одежде устроился на тонком соломенном тюфяке.

То ли от печного тепла, то ли от непривычно сытной еды, но он вдруг почувствовал, как его начало трясти от запоздалого волнения. В голове путались и толкались обрывки их с герцогом разговора. Отдельные фразы, короткие жесты, незначительные взгляды — все казалось нереальным. И все еще сложно было поверить, что он только что признался самому влиятельному человеку в этой части королевства в своей тайне. Но одновременно с этим голова кружилась от невероятного чувства свободы, рожденного возможностью высказаться открыто.

Сам того не заметив, Тамаш потихоньку сполз в тревожные сновидения. Однако облегчение не пришло. Сначала он долго тонул в густом сером молоке тумана. Оно обволакивало и замедляло движения. Духота нарастала, а беспорядочные трансформации плотных клубов вызывали приступы тошноты. Потом ноги коснулись поверхности — зыбкой, словно трясина, но вместо влаги — сухие камушки, которые рассыпа́лись и затягивали стопы. Тамаш шагнул. Нога погрузилась по щиколотку, но твердой поверхности в глубине не было. Он сделал еще шаг, ноги ушли глубже, потом еще и еще. Пока не сообразил, что чем быстрее движется, тем меньше затягивает ноги в трясину. Тогда он побрел вслепую, лишь бы не останавливаться. Туман окутывал его душным серым покрывалом.

Сколько продолжалось это беспокойное, лишенное смысла странствие, он не знал. Казалось, время остановилось и потеряло ценность. Его окружали только серый вязкий туман и сухая каменистая трясина под ногами. Даже звуков не было. Камни перекатывались в абсолютной тишине. Потом в этом призрачном безмолвии послышался шепот. Он струился со всех сторон. Без слов, без интонаций и без эмоций — тихое тревожное бормотание. Туман вторил его странному ритму, и Тамашу начало казаться, что в бесплотных клубах проступают лица. Они беззвучно кривили рты и тут же расплывались серыми кляксами, чтобы вновь появиться уже в другой форме. Лица плакали, кричали, страдали, молили, сменяли друг друга. Молодые. Старые. Женские. Мужские. Детские. И каждое, перед тем как исчезнуть, искажала одна и та же гримаса — отчаяние.

Вскоре среди шепотков появились отдельные слова, и Тамаш почувствовал, как по спине прокатилась ледяная волна. Голоса шептали ему прямо в душу: «Вода… снова вода… нам нечем дышать…» Вскоре за этим он начал слышать и другие мольбы. Тихие, почти беззвучные, они словно бы шелестели вместо молчащих камушков под ногами. Тамаш замер на мгновение, и голоса притихли, зато ступни начали погружаться. Он снова двинулся, и голоса опять зашептали.

Жуткая догадка холодной иглой воткнулась под солнечное сплетение. Тамаш наклонился и на ходу поднял один из камушков. Кривоватый, с острыми гранями он неуловимо напоминал грубо отесанное человеческое лицо. Тамаш замер. Каменное личико пялилось в низкое плотное небо своими невидящими глазами. Ноги подкосились, и Тамаш упал на колени. Камушки с готовностью приняли тело. Он этого даже не заметил. Провел руками по бугристой поверхности и набрал целую горсть камней. Под его движением, будто подчиняясь неведомой силе, все как один развернулись лицами вверх, а лики в тумане заплакали. И Тамаш зарыдал вместе с ними. Он положил горсть обратно, и один за одним стал перебирать камушки. Поднимал серые голыши, и в ответ на мгновение туман оживал чьим-то страданием. Тамаш чувствовал, как его все глубже затягивает в каменную трясину, но сил сопротивляться этому не было. Он бессильно гладил камушки и погружался в их страх, боль и отчаяние, прожитые за много столетий одной единственной душой, которая нашла в этих телах пристанище.

Сколько их было за полтора тысячелетия? Могло их быть так много?

Вдруг над сумрачной долиной пронесся тихий стон. Пронзил туман со всех сторон и затих вдали. И Тамаш ощутил, что, несмотря на перенесенные муки, эта душа еще жива и взывает о помощи. Он погладил камушки, словно извиняясь, и принялся разгребать себя. Слезы застили глаза, им вторили плачущие лики тумана. Когда удалось освободить ноги до колен, он с трудом выдернул стопы, оставив один сапог в глубине, и снова побрел наугад. Острые грани больно впивались в мягкую ступню, и это удивительным образом помогало не потерять себя в шепчущем океане страданий.

Чем дальше он брел, тем тише становилось бормотание тумана. Голоса стихли до едва слышного шелеста, а лики потеряли четкость и вскоре смешались с бесформенными клубами. Камни перестали рассыпаться под ногами, и босая стопа ощутила плотную почву и острый гравий. Идти стало невыносимо больно. Тамаш почувствовал, что один из сколов пропорол мягкую кожу, и, оглянувшись, увидел кровь — темную, почти черную в блеклом сером свете.

В тумане пронесся новый стон и заметался вязким эхо, и на этот раз Тамашу показалось, что он определил направление. Он упрямо пошел дальше. Туман понемногу рассеивался. Через некоторое время он снова услышал вздох, даже не ушами, а будто нечто прикоснулось к самой его душе — отчаявшееся и обессиленное — в последней надежде. И сразу стало очевидно, куда надо идти. Нога болела и кровоточила, но это уже было неважно. А когда туман совсем рассеялся, Тамаш увидел посреди гладкой каменной выемки распростертого колосса. Он лежал на боку. Одна рука безвольно вывернута за спину; голова откинута; глаза полузакрыты; в местах, где тело касается поверхности, тонкие каменные нити, будто вырастающие из окружающего камня, тянули его вглубь.

Тамаш опустился на колени возле огромной головы и откинул с лица пряди волос. Ресницы затрепетали, но глаза остались закрытыми. Он обхватил огромное лицо, прижался лбом и прошептал:

— Нам нет оправдания…

В сознании откликнулся стон, а за ним вдруг поползли знакомые шепотки. Тамаш поднял взгляд: туман снова сгущался. Он клубился мутной стеной у горизонта и постепенно расползался по долине. Аваим тихо вздохнул и тоже что-то зашептал. Тамаш наклонился ниже и прислушался. Едва слышные, с губ колосса слетали обрывки фраз, путались и повторялись, и чем ближе придвигался туман, тем более путанными они становились. Тамаш сел на землю, устроил огромную голову у себя на коленях и застыл, мягко поглаживая шелковистые волосы. Аваим тихо всхлипывал, не открывая глаз. Вскоре туман полностью окружил их и заклубился сплошной серой стеной. Тамаш почувствовал, как земля под ним внезапно распалась на отдельные камушки и податливо приняла два тела. Она мягко расползлась, и они вдвоем с Аваимом начали медленно погружаться в сухую каменистую массу.

Голоса шептали и плакали. Лица сменяли друг друга. Тамаш закрыл глаза и крепче обнял безвольную голову колосса. На ум отчего-то пришли древние слова «Песни уходящего Сердца», и зазвучал голос Эстер, исполнявшей ее на празднике в запретном лесу орков. Тело все глубже затягивало в камень. Ощущение безысходности душило, но он уже знал, что не сможет уйти. Груз чужих, прожитых за многие столетия смертей приковал его к поверженному и умирающему богу. И Тамаш понял, что если Аваиму суждено раствориться в этом тумане, то он готов проводить его в самый последний путь, даже если придется последовать за ним.

Голоса шептали, стонали и плакали. Сонм их становился все громче. Тамаш зажмурился и запел, отгоняя свой собственный страх. Старинная баллада вплелась в стенания тумана и запуталась в его перешептываниях. Но голос, слабый вначале, окреп и набрал силы. Тамаш откинул лицо в пустые небеса. Слезы полились по худым щекам, а «Песнь уходящего Сердца» понеслась над долиной. Призраки растерялись. И вдруг слились в единый хор и вознеслись в проникновенном порыве. Мягкий голос Тамаша больше не путался, он вел за собой. Шепотки перестали всхлипывать и разрывать душу. Они обрели смысл, разлились в богатое многоголосие и призрачным тысячеголосым хором запели древние слова.

Тамаш распахнул глаза, почувствовал, как душа его вознеслась вместе с голосами. Она воспарила высоко в бесформенные небеса, окруженная душами тех, кто попал в этот мир не по своей воле. Они пели, и небеса постепенно светлели. Низкие грязно-серые облака больше не давили удушливой тяжестью, они поредели и рассыпались серым жемчугом. А потом Тамаш ощутил, что земля как будто выпускает его с Аваимом обратно. И когда мелодия кончилась и последние призрачные отголоски затихли в нежной полупрозрачной вышине, он наконец решился оглядеться.

Это была все та же каменистая долина, но с высокого светло-серого небесного купола струился ласковый свет и окрашивал однообразный пейзаж чистыми перламутровыми переливами. Тамаш опустил глаза… и сердце забилось быстрее.

Аваим смотрел на него в упор. Запавшие глаза, в которых мерцала невыносимо древняя Тьма, внимательно его изучали. А сам он теперь лежал на спине, укрытый, словно тогой, мерцающей дымчатой вуалью. И Тамаш вдруг почувствовал неловкость своего положения. Захотелось встать и как-то выразить почтение, а не баюкать божество, словно больного ребенка. Но Аваим мягко, одними глазами улыбнулся, и голос в голове Тамаша прошептал:

— Останься… со мной…

— Сколько будет нужно… — прошептал в ответ Тамаш и склонил голову в почтительном поклоне.

— Спасибо… — раздалось в голове. — Эти голоса… их так много…

Тамаш промолчал, не в силах найти подходящие слова.

— Я помню каждого… — не размыкая губ, проговорил Аваим. — Не смог спасти, но дал пристанище…

— Я могу чем-то помочь? — спросил Тамаш.

— Уже помог…

— Я бы хотел сделать больше!

— Уже сделал…

— Как это? — не понял Тамаш.

— Мне ве́домы все нити жизней… они изменились…

— А твоя жизнь?

— Моя нить слишком тонка…

— Но что-то можно ведь сделать? Так не должно закончиться!

— Моя нить ничто без возлюбленной…

— Но я знаю, где она!

— Ее нить ничто без моей…

— Что мы можем сделать? — чуть не плача снова спросил Тамаш.

— Мы — тело мира… мир болен и лишен равновесия…

— Равновесия? — неуверенно повторил Тамаш.

— Равновесие Света и Тьмы на серебряном ложе…

— Мы нашли сломанный клинок! Но камень Виаты пропал.

— Свет связан с Тьмой, как Тьма со Светом… Одно стремится к другому…

Он ненадолго прикрыл глаза, а потом добавил:

— Вода — ключ… Ищи того, кто принял Свет… того, кто видел Тьму… того, кто ушел за ней…

— Но что нам делать дальше?

— Верните равновесие… — едва слышно прошептало в голове, и Аваим закрыл глаза.

— Постой! Что нам делать? Что будет дальше?

«Равновесие…» — прошелестела долина, и Тамаш вдруг с судорожным вздохом выгнулся и внезапно открыл глаза.

Прямо над ним трепетал полог походного шатра, а рядом кто-то раскатисто храпел. Он облизнул губы, соленые от слез, и вытер мокрые глаза. В груди болело, будто он только что пробежал весь путь до Инверада. Теплое нутро шатра показалось каким-то нереальным, будто это был сон, а то, что он видел в бесцветной равнине, — настоящее.

Тамаш натянул сапоги и вышел подышать. В голове гудело. Морозный воздух мгновенно выстудил лицо и обжег горло. Сильно похолодало, и Тамаш порадовался, что эту ночь они встретили не в дороге. Он поднял глаза: над деревьями занимался малиновый восход. Недалеко в карауле стояли вчерашние гвардейцы. Тамаш закрыл глаза и замер, прислушиваясь к звукам спящего лагеря. В голове словно драгоценности вспыхивали слова Аваима. Равновесие… ну конечно! Как он сам не догадался, что сломанный клинок нарушил гармонию мира⁈ Но было кое-что, чего он не смог понять. Что значит: «вода — ключ»? И кто ушел за Тьмой? Невыносимо хотелось пойти к своим спутникам и поделиться. Но лагерь все еще спал, а объяснять караульным, что ему понадобилось в чужих шатрах до рассвета, было бы странно, поэтому он просто стоял и смотрел, как расцветает малиновым пламенем высокий небосвод.

Вдруг утро прорезал звук трубы. Он ритмичной трелью разнесся над спящей стоянкой и затих в вышине. В ответ внутри шатров послышались покряхтывания и мелкие перебранки вырванных из сна людей, а уже через несколько минут наружу потянулись солдаты — одетые, но все еще помятые. Кто-то протирал лицо снегом, кто-то ограничивался своим рукавом. Они доставали из походных мешков деревянные миски и потихоньку текли в сторону полевых кухонь, где уже витали запахи свежей каши — видно, поварята просыпались еще раньше. Тамаш оглянулся на свою палатку. Оттуда как раз выходил худой лысый мужчина. Они обменялись приветствиями, и новый лекарь позвал следовать за ним.

Они миновали ближайшую кухню, где толпились солдаты. Молоденький поваренок огромным половником помешивал явно пригоревшую, судя по запаху, кашу и наливал в протянутые миски, а второй раздавал черствый хлеб и полоски вяленого мяса. Солдаты пихались и переругивались. То и дело раздавались крики сержанта, осаживавшего тех, кто лез без очереди. А сразу за полевой кухней уже вовсю торговали с лотка двое маркитантов: толстяк с лицом, обветренным до красноты, и страшненькая девчонка в грязном переднике. Они предлагали все — от еды и посуды, до компании на ночь. Здоровяк гулко тараторил весь перечень товара с лотка, а девчонка сновала между солдатами и совала мятые кружки и деревянные ложки каждому в отдельности. Сержант злобно покрикивал, когда она слишком уж усердствовала, но не прогонял.

Тамаш отвел глаза: обычное дело. Такие личности неизменно сопровождали военные кампании и предлагали любой товар за соответствующую цену, а средние чины смотрели на них сквозь пальцы… за соответствующий процент.

Лысый лекарь привел Тамаша к котлу, возле которого толпа была значительно меньше. Вместо лотка на колесах маркитанты здесь торговали с повозки — вполне приличного вида семейная пара. Тамаш огляделся: на этой кухне столовались старшие солдатские чины, сержанты и старшины.

— Лекарям у герцога почет, — пояснил лысый на вопросительный взгляд Тамаша, а после спросил: — Миска-то есть?

Тамаш отрицательно покачал головой.

— А монеты?

Тамаш кивнул.

— Возьми вон у тех, в повозке, — кивнул он на маркитантов, — медяшка в залог. Потом вернешь.

Тамаш поблагодарил и отправился за посудой. Торговцы отказались вежливыми, хоть и чрезмерно навязчивыми. С трудом отмахавшись от покупки новых перчаток взамен своих с обрезанными пальцами, он вернулся к котлу и встал в очередь, а получив порцию каши с луком и салом и краюху хлеба с сыром, присел за сколоченный из грубых досок стол, где в компании других лекарей уже завтракал его новый знакомец.

Они быстро расправились с кашей, рассказали, где найти лазарет, и поспешили по своим делам. А Тамаш решил все-таки найти кого-то из своих.

Вигмар обнаружился в очереди на той же кухне — уже с тарелкой и посудой. Он держался небрежно и самоуверенно, словно завсегдатай, и, удивительное дело, вояки держались с ним как с равным. Тамаш дождался, пока Вигмар его заметит, и показал, чтобы тот подсаживался, как возьмет еду.

— Как спалось, господин лекарь? — Вигмар с ухмылкой плюхнул тарелку и сел напротив.

— Весьма плодотворно, — намекнул Тамаш. — Надо бы обсудить с остальными.

— Боюсь, они для нас теперь недосягаемы.

— Не то чтобы… — помялся Тамаш. — Но, в общем, да, все стало несколько сложнее. А как у тебя прошло?

— Отлично, — беззаботно откликнулся Вигмар. — Этот Филипп — нормальный мужик, быстро соображает. Да и меня устроил неплохо — у старшин ночевать поприятнее, чем с солдатней. Так какой план?

— Предлагаю начать с Мартина, — ответил Тамаш. — А уж он с высоты своего положения может пригласить и Эстер. Нам с тобой к даме набиваться не стоит.

— Я уже почти жалею, что мы сюда дошли, — вздохнул Вигмар. — Слишком много условностей. Когда ты сам по себе, намного проще.

— Ты прав, — согласился Тамаш, — но одному не взойти высоко. Подумай об этом. Ты талантливый парень, уверен, твоим способностям можно найти более достойное применение, чем мелкая контрабанда.

— Считаешь, пора переходить на крупную? — хохотнул Вигмар.

Тамаш скорчил красноречивую мину, и Вигмар отмахнулся:

— Ладно-ладно, просто не спешит никто с выгодными предложениями.

— А ты подсуетись. — Тамаш заговорщицки наклонился через стол. — Твой талант в находчивости и умении использовать обстоятельства. Когда мы окажемся на южной оконечности, подстрой так, чтобы ваш император встретился с нашим герцогом, и подкинь идею полноценного торгового союза.

— Ты серьезно?

— Конечно. Это выгодно всем, в особенности — тебе. Ты единственный во всем Сианг-Джи, не считая Ягори, знаешь язык и можешь вести торговлю.

— Где я и где они? — Вигмар скептически скривил губы.

— Ты справишься. — Тамаш похлопал его по плечу.

Вигмар закатил глаза.

— Не считая того, что меня разыскивают за кражу, побег и несколько убийств, это отличный план.

— Ну… — Тамаш развел руками и улыбнулся. — Действуй творчески.

— Ладно, — согласился Вигмар, — в твоих словах и правда есть смысл: Сианг-Джи богата шелками и специями, а в Северном герцогстве сильны пушные промыслы… и продовольствие в Агрии дешевле…

Тамаш довольно улыбнулся.

— Хорошо. — Вигмар зачерпнул опустевшей тарелкой горсть снега и хорошенько протер. — Я подумаю, как можно это устроить и не попасть на плаху.

В этот момент снова бойко заголосила труба — на этот раз другой трелью, и лагерь мгновенно преобразился. Солдаты засуетились. Кто-то спешно заглатывал обжигающую кашу, кто-то, набив рот хлебом, уже бежал к палаткам. А легкую утреннюю расслабленность как рукой сняло.

Вигмар придержал одного из солдат.

— Эй, друг, а что за повод?

— Общий сбор, — коротко бросил тот и заспешил дальше.

Тамаш с Вигмаром тоже собрали посуду и заозирались. Их провожатые гвардейцы ожидали в стороне, а за ними вдруг промелькнул знакомый лысый череп лекаря. Тамаш понял, что это возможность. Нужно было прибиться к лекарской повозке, чтобы не болтаться потом без дела в общей толчее. Он схватил Вигмара за локоть и потянул к своим гвардейцам.

— Мы поедем с лекарями, у них безопасно.

— Хорошо, — кивнул тот, что был постарше, и указал на младшего, — с вами останется Ланс, если что-то понадобится, обращайтесь к нему.

Он быстро развернулся и затрусил к офицерским шатрам, а Тамаш нашел в толпе приметную лекарскую лысину, бросил: «За ним!» и кинулся вдогонку, пока тот не скрылся.

А лагерь бурлил словно разворошенное осиное гнездо: солдаты, при оружии и доспехах, бежали на позиции, младшие оруженосцы складывали полотнища шатров и грузили на телеги, поварята собирали кухонный скарб, маркитанты паковали товар. Воздух, густой, словно масло, от повисшего напряжения, наполнился лязгом оружия, топотом, ржанием лошадей и криками сержантов, подгонявших недостаточно расторопных.

Тамаш запнулся о ничейный сапог, едва не упал, увернулся от телеги, набитой шатрами, и наконец выскочил к своему шатру, откуда как раз выходил последний лекарь с небольшим сундучком под мышкой. Заметив Тамаша, он помахал рукой и запрыгнул на стоящую здесь же телегу, а шатер тут же начали сворачивать. Телега тронулась. Тамаш поднажал, ухватился за борт и запрыгнул следом. Рядом с ним плюхнулся Вигмар. «Хоть бы все получилось!» — мелькнула в голове мысль и унеслась, подхваченная суетой и волнением.