Свет

Последнее, что я запомнила перед тем, как небесный свод сомкнулся и навсегда отрезал меня от родного дома, было истекающее кровью тело моего возлюбленного и его пустой, остановившийся взгляд. Я силилась разглядеть в памяти хоть какую-то надежду на то, что он остался жив, но мои чувства кричали об обратном. И горе это заслонило собой всё остальное, осталась только горечь утраты и душевная боль, такая сильная, что останавливалось сердце.

На остатках тех сил, что отдали мои дорогие соотчичи, я спустилась на равнину и упала на окраине безобразного улья. Наши враги — омерзительные серебристые создания — конечно, не оставили это без внимания, и толпа их бросилась ко мне со всех сторон. А я была слишком слаба, чтобы отбиваться. Единственное, что мне оставалось — бежать.

И я побежала. Обратно к родному Свету.

Ноги, привыкшие к мягким душистым травам, покрылись ссадинами. Красивое нежное тело выбилось из сил и покрылось грязью. Волосы спутались. Но я не смела остановиться — я слишком хорошо знала, что случится, если твари меня догонят.

Я бежала, пока Свет не начал резать глаза. Пока тонкая кожа не покрылась ожогами, а в груди не начало полыхать. И тогда я остановилась, потому что иначе бы просто упала. Преследователей не было. Я почувствовала некоторое облегчение и шагом направилась к Свету, потому что не знала больше иного дома, кроме того, где была рождена. Однако вскоре поняла, что находиться в этой выбеленной пустоте для меня слишком мучительно: тело, лишенное праотеческой силы, стало слабыми и больше не могло выдержать ее мощь. И хоть родная стихия радовала душу, она же причиняла физические страдания. И тогда я поняла, что нет мне больше места среди созданий Света.

Так, за короткий миг я лишилась второго дома. Но эту потерю я пережила легче — душа моя уже обратилась в камень, просто этот неподъемный груз стал еще тяжелее.

Спасаясь от изнурительного жара, я побрела обратно, с каждым шагом страшась снова наткнуться на свирепых серебристых хищников. Но на пути мне никого не встретилось. И когда свет перестал ослеплять, я смогла разглядеть, как далеко впереди, на равнине, тошнотворным наростом торчит зловещий улей и словно искривленный, покалеченный палец указывает точно на плывущую над ним голубоватую сферу. При взгляде на нее в груди что-то сжалось — мой дом, место, где погиб мой возлюбленный, теперь навечно недоступно. Не имея силы Света, я больше не смогу подняться в звенящую пустоту небес. И даже если бы нашла способ, то внутрь мне все равно никогда не попасть — наши силы, заключенные в клинке, надежно охраняют мир от любых созданий извне, даже от нас самих.

Я никогда не смогу оплакать тело своего любимого.

В этот миг я вспомнила человека, который посягнул на клинок, и заново ощутила ярость. Ненавистные чудовища! Отвратительные создания, которые не иначе как по недоразумению внешне похожи на нас. Они ничем не лучше тех гадостных тварей, что населяют сумерки между мирами! Чем провинился перед ними мой возлюбленный? Их Отец. Создатель. Тот, кого они называли Аваимом. Чем они отплатили ему за доброту и любовь?

Как я ненавидела их! Это по их вине во мне теперь зияла кровавая рана там, где раньше билось его сердце.

Мне хотелось спалить все, что напоминало бы о произошедшем, и отомстить ненавистному детищу. И в то же самое время хотелось упасть под гнетом своего горя и оплакать того, кого я любила больше жизни. Но я не могла себе позволить даже этого — едва только я останавливалась, как начинало казаться, что на меня непременно набросятся и снова будут живую рвать на куски, как однажды, очень давно.

Не было больше места, где я могла бы уединиться. Поэтому я бесцельно брела по границе света, пока не оказалась настолько далеко, что кривой палец улья перестал быть виден. И вдруг я поняла, где смогу обрести покой. Ведь мой любимый столько рассказывал о неподвижных созданиях Тьмы, которые веками созерцают ее чуткую красоту никем не тревожимые. Я осознала, что тоже хочу раствориться в непроглядном Мраке и остаться навеки забытой в нем.

Я свернула прямо в серую каменную пустошь и направилась к темнеющему вдалеке небосводу. И даже если бы мне в тот момент встретился кто-то из тварей, я бы все равно не остановилась: лучше уж умереть под их ударами, чем вечность бродить в залитой светом пустоте. Но на мое счастье, никого на сумеречной равнине не встретилось, и вскоре небеса потемнели и наполнились звездами.

Я вспомнила, как давно, целую вечность назад, любимый предлагал остаться под этими небесами, и в груди стало больно. И с новой силой оглушила тишина, которая теперь была там, где всегда билось его сердце, — с того самого мгновения, как я впервые открыла глаза.

Я упала на землю и наконец дала волю своему горю. Оно полилось неудержимыми рыданиями. Соленые слезы смешивались с пылью и текли полноводными ручьями. Омывали искалеченную душу. Я лежала под этим прекрасным небосводом и жалела, что тогда, в далеком прошлом, не согласилась остаться здесь навсегда.

Для чего мне теперь красота рассветов? Для чего шум прибоя? Зачем они когда-то мне понадобились, если все, чего я по-настоящему хочу — это быть рядом ним? С моим любимым.

У меня не было ответов. Как не было и воли продолжать жить, но для меня не существовало легкого способа убить своё хрупкое тело — рожденное Светом и возлюбленное Тьмой, оно не нуждалось ни в пище, ни в отдыхе, и смерть я могла бы получить, только причинив себе тяжелые увечья. А на это у меня не было сил. Поэтому я предпочла сон, такой глубокий, словно это была смерть.

И долгие столетия сон этот ничего не тревожило. Я плыла между жизнью и смертью и не знала, сколько прошло времени. Да и не хотела. У меня не было сновидений. Не было желаний. Не было памяти, прошлого или будущего. Была только эта неизменная равнина с неподвижными звездами и мое тысячелетнее забвение.

Но однажды окружающую безмятежность всколыхнула тревога. Легким сквозняком она пронеслась над равниной, и кожа покрылась мурашками.

Я поежилась и попыталась снова погрузиться в сон, но тревога не отпускала. Я покрутилась на своем каменном ложе в надежде поймать ускользающую дрему, но только сделала хуже, и сон окончательно улетучился. А вместе с ним сгинуло и мое спокойствие. Стоило открыть глаза и осознать, где я нахожусь, как вспомнилось все до мельчайших подробностей, и горе снова окутало меня своим черным саваном.

Я лежала на земле в надежде, что, может быть, Тьма заберет меня обратно в непробудное забытье, но беспокойство не оставляло.

Я встала. Хотелось куда-то идти. Зачем? Для чего? Мне было непонятно, но оставаться на месте я уже не могла. И я снова побрела.

Сами собой ноги вынесли меня к сумеречной равнине, и я застыла пораженная произошедшими изменениями: посреди той пустоши, которую я так хорошо помнила, на месте улья возвышалось кошмарное строение. Слепленное из тошнотворных потеков какой-то субстанции, оно возносилось на немыслимую высоту. А подножие этой громадины размерами не уступало целому горному хребту.

Страх сковал меня. Как могли безмозглые твари возвести это чудовищное строение? Что гнало их в леденящую пустоту небесного свода?

Я проследила взглядом до самого верха и содрогнулась — эта кривая конструкция как пиявка прилеплялась к нижнему краю сферы. И вдруг стало понятно, откуда взялось беспокойство: мне показалось, что сфера будто живая взывает ко мне. Но потом неожиданно нахлынуло понимание, что это не сама сфера. Я с холодной ясностью ощутила биение второго сердца в зияющей пустоте своей души.

Сердца, которое я полагала мертвым.

И сейчас оно звало. Так слабо, что не проведи я сотни лет в тишине, едва ли заметила бы. Но оно было. И я с трудом удержалась от того, чтобы сразу не побежать, — на пути лежало непреодолимое препятствие: кишащая серебристыми тварями громада их тошнотворного улья. Но и в то же время это был единственный путь наверх.

Окрыленная надеждой я вернулась под звездное небо и стала размышлять. Однако размышляла недолго — иного пути наверх все равно не было. Поэтому я решила, что должна изучить своих врагов как можно подробнее, и, возможно, тогда найду способ взобраться наверх.

Я вернулась к самой границе Тьмы и стала наблюдать. Оказалось, твари эти различаются между собой: были там и проворные бегуны не больше собаки, и могучие гиганты, которые ворочали каменные глыбы. Те, что поменьше, были чем-то вроде разведчиков. Они неустанно шныряли по равнине и перебирали однообразные серые камни, а иногда забирали что-то с собой. Тяжеловесные великаны передвигались неспешно и обладали невероятной силой. Они перетаскивали с места на место огромные валуны. Для чего — я не поняла.

Но самыми опасными из всех были твари чуть крупнее лошади. Их броня была жесткой и покрытой шипами. Многочисленные ноги оканчивались острыми копьями. А хвосты сияли длинными лезвиями. Эти стражи, как я определила их для себя, неусыпно патрулировали территории. Они подгоняли огромных тихоходов. Щелкали страшными жвалами на мелких разведчиков. Временами даже не брезговали закусить кем-то из тех, кто не был достаточно расторопен. Или выясняли отношения между собой.

Я наблюдала за этой отвратительной суетой и не представляла, как бы я могла пройти сквозь нее, чтобы остаться живой. Но однажды мое внимание привлек странный отблеск у самого края владений тварей. Я уже знала, что так сияет их панцирь, но твари никогда не стояли на месте. А этот блеск был статичен. И я не могла отделаться от ощущения, что непременно должна к нему подобраться. Целую вечность я караулила, и когда наконец поблизости не было ни одной твари, помчалась к этому загадочному сиянию. Но, добежав, сначала едва не закричала от испуга, а потом уже от радости, ибо передо мной лежал сброшенный кем-то из тварей пустой панцирь. Я схватила легкую оболочку и стремглав побежала обратно во Тьму.

А когда вернулась под звездное небо, то уже знала, что буду делать.

Я оглядела находку. Это был панцирь одного из стражей, только поменьше размером. Иссеченный схватками; с отбитыми чешуями и сломанными шипами, но все еще узнаваемый. Я порадовалась, что мне не попался панцирь маленького разведчика или неповоротливого гиганта, ведь кроме других стражников, остальные старались держаться от этих шипастых патрулей подальше. Значит, единственные, кого мне нужно будет сторониться, — это стражи. Я устроила доспех на плечах и, не откладывая уже более неизбежное, отправилась обратно в сторону улья.

Когда я дошла до равнины, пришлось передвигаться в полусогнутом положении. Как я и рассчитывала, маленькие разведчики обходили меня стороной, а гигантам и вовсе не было никакого дела. Я прошла почти половину расстояния до улья, когда навстречу выбежал первый встреченный страж. Он резко затормозил и развернулся в мою сторону. Послышалось угрожающее шипение. Я совершенно не знала, что нужно делать, поэтому просто застыла и надеялась, что он на что-нибудь отвлечется. А он недвусмысленно поднял переднюю пару ног, защелкал жвалами и стал раскидывать остальными ногами камни. На мою удачу в этот момент из-за ближайшего камня выскочил мелкий разведчик и со всего маху влетел стражу под ноги. И тот, раззадоренный моим появлением, сорвался на дерзкого мальца. Он воткнул сразу две ноги в его хлипкое тело и с хрустом разодрал пополам, а затем принялся пожирать то, что осталось.

Я содрогнулась от отвращения, но поняла, что это мой единственный шанс, и побежала, так быстро, как только могла. У ближайшего нагромождения камней я сбросила панцирь, а сама успела юркнуть в узкую щель. Через секунду появился страж. Завидев мой пустой доспех, он принялся топтать и пинать его, расшвыривая острые камни. Я вжималась в покатые валуны, надеясь укрыться от этого каменного града. Но тщетно. Приютившее меня укрытие оказалось слишком мало̓. Снаряды все равно долетали и оставляли синяки и ссадины на нежной коже, а страж все гарцевал вокруг своего «врага». Он колол его острыми ногами, наскакивал, бил хвостом, и когда, наконец, это мучительное представление закончилось, и страж удовлетворился тем, что противник окончательно повержен, я чувствовала себя так, словно сама побывала в схватке. Страж несколько раз возбужденно откинул камни и устремился в неизвестном направлении.

Я выползла едва живая. Мой наряд выглядел не лучше: к старым бороздам добавились совсем свежие; крупные чешуи и пластины покрывали многочисленные трещины и сколы. Шипы и хвостовые лезвия, которые отличали стражей от других тварей, почти все обломались. И теперь этот панцирь походил на обычного разведчика, только крупнее. Я отряхнула осколки и снова нацепила его на себя. Выбирать было не из чего.

Чем ближе я подходила к подножию башни, тем больше тварей шныряло вокруг, но на удивление в этой суете никому не было до меня дела. Для стражей я словно стала невидимкой — достаточно было вовремя уворачиваться, когда они попадались на пути, а мелким я была безразлична. Так что я почти беспрепятственно добралась до гладкой, словно оплавившейся поверхности необъятного основания. Правда, у подножия оказалось, что забраться по наружной стороне смог бы разве что липкий слизень, настолько она была гладкой и блестящей. А твари пользовались многочисленными туннелями, которые рыхлыми чирьями покрывали тело строения.

Я пригляделась к узким черным норам и подумала, что, может быть, и неплохо, что тот первый страж обломал все шипы на панцире: лазы казались такими узкими, а панцири стражей были так растопырены разнообразными острыми выростами, что навряд ли бы я смогла пролезть внутрь. А потом я присмотрелась и поняла, что догадка верна, — из нор действительно выбегали и забегали только маленькие твари.

Я с омерзением представила, как буду двигаться по этим узким ходам и как буду расходиться там с другими разведчиками. По телу прошла невольная дрожь. Но тихий зов моего любимого властно гнал меня вперед. Не существовало препятствия, которое я бы не преодолела на пути к нему. И я собрала волю в кулак и нырнула в ближайший проход.

Я ожидала, что внутри будет влажно, грязно, зловонно, но ничего этого не оказалось. Тоннель был чист до стерильности. Мимо пронеслась серебристая тень, и я вжалась в стену. А едва она скрылась за поворотом, оттуда вылетела другая в противоположном направлении. Я застыла от страха, но им не было до меня дела, и я на ватных ногах двинулась вперед.

Сколько длилось это восхождение, я не знаю. В мире, где не сменяются день и ночь, время не имеет значения. Я просто шла. Тоннели заворачивались спиралями и временами выводили на наружную стену, но протоптанные бороздки надежно удерживали меня на поверхности. Чем выше я забиралась, тем круче становился подъем. Сначала я поползла. Потом стала карабкаться. Потом мне пришлось подтягиваться и лезть почти вертикально. Но я не останавливалась. Руки, колени и локти покрылись кровоточащими ссадинами. Твари проносились, едва не топча меня своими многочисленными ножками-копьями. Но в конце концов этот изнурительный подъем закончился, я выползла на небольшую площадку и прямо перед собой увидела чистый, голубоватый бок гигантской сферы. И ее восхитительное жемчужное сияние наполнило мое сердце нежностью.

Сфера была прекрасна и безупречна.

Я приблизилась и прижалась щекой. Кожей ощутила пульсацию наших с любимым сил, которые все еще хранили этот мир. И еще, оттуда, из-за преграды, отчетливо доносился его слабый зов, а в груди все увереннее стучало его сердце.

Я отошла от сферы и уселась спиной к тоннелю: когда я отправлялась наверх, то не была уверена, что дойду, а потому и не особо задумывалась, что буду делать, когда доберусь.

Но вот я сидела на самом верху и разглядывала величественный корпус нашего творения. Я, кстати, с грустью подметила, что сфера вовсе не так безупречна, как мне сначала увиделось. Чуть повыше от того места, где я сидела, бугрился шрам, как от разрыва или разреза, а остальная жемчужная плоскость пестрела язвами и неровностями. Я бесцельно разглядывала эти свидетельства обветшания и раз за разом возвращалась взглядом к безобразному рубцу, который, как я догадалась, остался после того, как силы клинка вспороли покров и исторгли меня вовне.

Вдруг из тоннеля за моей спиной вынырнул разведчик и устремился к сфере. Он ловко вскарабкался по мелким выбоинам, словно у него были цепкие лапки, а не острые палки вместо ног, и вгрызся жвалами в рубец. Он дергался, бил его ногами, упирался и тянул. А потом отцепился и спрыгнул вниз. Перед тем, как он скрылся в темноте лаза, я успела заметить жемчужный блеск у него во рту. Словно он унес с собой кусочек сферы.

Я еще раз пригляделась к выпуклому рубцу. Его ткань показалась мне ненадежной — изъеденная, размочаленная; сквозь ветхую оболочку просвечивалось переплетение нитей. Словно многие и многие челюсти уже очень долгое время пытались его растрепать. Я повернулась одним глазом, затем другим. И вдруг! Между нитями мелькнуло ослепительное голубое небо.

Проход!

Защита не сплошная — в ней есть проход! А значит, я могу попасть внутрь!

Я забыла об опасности, сбросила панцирь и полезла прямо по выгнутому, нависающему боку сферы. Сбитыми пальцами я цеплялась за изъязвленные выбоины, босыми ногами упиралась в их острые края, но мне было все равно. И, когда я оказалась перед своей целью, я увидела, что под изжеванной оболочкой действительно видны ослабевшие и местами провисшие нити. Я протиснула между ними руку и ощупала внутреннюю поверхность. Затем протиснула вторую и локтями расширила проход так, чтобы пролезла голова. Единственное, чего я боялась, что в тот момент меня застанет кто-то из тварей. Но удача была на моей стороне, я проскользнула между нитями и упала вовнутрь. Свалилась на горячий песок, покатилась, а когда круговерть остановилась, и я смогла открыть глаза, то увидела над собой родное, невыносимо прекрасное голубое небо.

Я лежала, и тихие слезы радости скатывались из глаз. Воздух был такой душистый, что хотелось им укутаться. Нежный ветерок холодил влажные дорожки на лице. А мягкий песок обволакивал измученное тело сухим теплом. Я была дома. Наверное, я должна была поблагодарить ненавистных серебристых тварей. Ведь не затей они свою исполинскую стройку, я ни за что не смогла бы добраться сюда. А возможно, и не услышала бы никогда зов любимого. Ведь он прорвался ко мне сквозь ослабленный тварями защитный кокон.

Но сколько же времени я отсутствовала? И что стало с моими дорогими однородцами?

Я поднялась и поглядела на солнце. Как не хватало мне его ласкового света! Я вспомнила, что пустыня была далеко на востоке, и потому сориентировалась по теням и направилась туда, где мне помнилось, жили даллы, что пообещали следовать моему учению.

Под солнцем было жарко, но оно не жгло и не причиняло телу страдания. А когда спустилась ночь, стало прохладно, и на небе рассыпались многочисленные звезды. Как они были похожи на те, что остались внизу, во мраке! Но эти звезды были живыми. Они крались по небосводу мягкой незримой поступью, и, если смотреть неотрывно, выглядели неподвижными, но стоило забыть о них ненадолго, и они оказывались совсем не там, где вам запомнились.

Когда я встретила первого далла, он был так удивлен и напуган, что едва не напал на меня. Однако нам удалось объясниться, и он, смущенный и озадаченный, повел меня в поселение. Признаться, я была озадачена не меньше его, ведь я ожидала совсем не такой встречи. Но когда мы дошли, выяснилось, что я отсутствовала полтора тысячелетия. За это время поколения даллов сменились слишком много раз, и память обо мне сохранилась только в легендах. Я и мой возлюбленный — мы больше не были для них живыми. Мы были Шэнэ Унсээн — Поцелованный Тьмой, и Гэлэр Унсээн — Поцелованная Светом.

Я рассказала, что Шэнэ Унсээн жив, и мне нужна помощь, чтобы найти его и наш клинок, но они не захотели рисковать ради забытой бессильной богини, и все, что мне предложили, — это оставаться в селении столько, сколько будет нужно. Разочарование невозможно было передать словами. Я уже готова была покинуть этот край обманутых надежд, но нашлась одна, которая поверила мне — Улаан-Унег, Степная Лисица — далла в расцвете жизненных сил. Она вызвалась сопровождать меня в поисках.

В пути она рассказала, что, по легенде, клинок раскололся на две части, и одна из этих частей хранится в святилище храма в пустыне. Когда мы дошли до этого храма, то я сразу узнала черное гладкое лезвие и хотела забрать его с собой. Но Улаан предостерегла — любой, кто посягнет на святыню, будет жестоко наказан. Кажется, они все еще не верили, что я та, кого они называют Поцелованной Светом.

Улаан рассказала, что вторая часть клинка досталась племени Детей Луны. И мы с ней отправились в путь. Я надеялась, что Дети Луны лучше помнят свое прошлое и примут меня более радушно. К тому же, частица Света, которую я возложила на клинок, должна была находиться как раз на второй части.

После того, как мы покинули земли Детей Солнца, я ожидала, что мы пойдем дальше в степи, но мы направились к лесу, которого я не помнила раньше. Далла рассказала, что, согласно легенде, после того как небеса низвергли потоки огня, земли Детей Луны оказались переполнены этой небесной яростью, и из нее поднялись непроходимые леса. Куда после этого ушло племя, она не знала.

В лесу нас встретили новые создания — высокие, сильные, и в то же время удивительно гармоничные. Они назвались лесными орками. Их смуглая кожа отливала благородной зеленью, от чего силуэты казались незаметными в густых тенях. А мягкая поступь и вовсе делала их невидимыми. Они отличались от всех созданий, что я когда-либо видела в этом мире, но и были мне странно знакомы, словно нас с ними что-то роднило.

Когда мы впервые встретились, нас приняли настороженно, и я бы даже сказала — враждебно. После недолгого объяснения и довольно унизительного ожидания под пристальным контролем караульных к нам пожаловали двое: молодой (и весьма неприятный) вождь и его опекун — зрелый и вдумчивый, но, увы, лишенный права голоса. Они сообщили, что не рады гостям на своих территориях. Однако, учитывая, что Улаан принадлежит к дальнему племени, которое много веков живет особняком, они не будут чинить нам препятствия, если мы захотим уйти.

Настолько «радушный» прием сложно было представить.

Я попыталась расспросить их хотя бы о чем-то, но молодой вождь был непреклонен, и нам ничего не оставалось, как покинуть эти негостеприимные леса и смириться с тем, что клинок утерян навсегда. Я решила, что не буду горевать: в конце концов, мне были без надобности силы, заключенные в нем. Я не хотела больше ничего создавать и мечтала только о том, чтобы найти любимого и навсегда покинуть обитаемые земли вместе с ним. И мы с Улаан отправились в путь, следуя за тихим зовом в моем сердце.

Сколько-то дней спустя, на самой окраине лесов, нас догнал тот второй орк. Он представился Кузгуном и сообщил, что его опекунство закончилось с женитьбой молодого вождя, а он за исполненный долг получил свободу. Мы порадовались за этого обходительного орка и собрались отправиться дальше, но он вызвался нас сопровождать и доро̓гой все расспрашивал о тех далеких событиях.

Оказалось, он — своего рода хранитель памяти и был бы рад больше узнать о том, что столько поколений передавалось из уст в уста. Так, за неспешной беседой, мы не заметили, как покинули леса и перебрались в земли людей. Кузгун рассказал, что много веков назад его племя разделилось и вторую часть клинка унесли за перевал. Но больше оттуда не было вестей, поэтому ему неизвестно, сохранился ли сам обломок и его соплеменники, ушедшие за горный хребет. И я окончательно простилась с мыслью о клинке.

В людских землях мы беспрепятственно странствовали по дорогам. Никому не было дела до троих причудливо одетых пеших путников. А я все глядела по сторонам и удивлялась, как сильно изменились люди. Как много их стало, и как самоуверенно они жили на своих землях. Памятуя о холодном приеме от своих самых верных последователей, я больше не пыталась кому-то открыться и сосредоточилась на внутреннем голосе, который вел меня к любимому.

Так мы и шли, сохраненные плотной вуалью человеческого безразличия.

Но отчего-то, стоило только мне приблизится к месту, откуда слышался зов любимого, как в страшных мучениях его сердце замолкало. А потом, спустя бесконечно долгие мгновения тишины, вновь оживало, но в совершенно ином месте. И мы все начинали сначала. И снова я внимала тихому голосу, и наощупь, как в детской забаве, где ловишь товарища с завязанными глазами, бродила по бесконечным дорогам, выслушивая, на которой из них голос станет громче. Но когда мне начинало казаться, что я почти у цели, он внезапно снова замолкал и ускользал от меня в последний момент.

А я все никак не могла понять, что же такое происходит. Отчего мой любимый избегает меня, ведь я же слышу: он жаждет найти меня так же сильно, как я его. И вот однажды, когда мы, опасаясь, что голос снова исчезнет, бежали к его источнику, нам удалось застать чудовищную картину. Через широкое полотно реки мы увидели группу людей. Молодой мужчина, оборванный, избитый, голый по пояс, со слезами умолял о чем-то троих своих товарищей. А те с отстраненной жестокостью вязали ему на шею увесистый камень. Мужчина вырывался и что-то кричал, и я слышала, как в унисон с этим криком мечется во мне голос любимого.

А потом разглядела, что руки того мужчины до самых плеч украшены черными знаками, которые носил мой возлюбленный. И я тоже закричала. Я призывала этих ненавистных людей отпустить своего создателя. Я бежала изо всех сил, но все равно слишком медленно. Я видела, как с моим приближением тело того, в ком бился заточенный дух возлюбленного, все гуще покрывается отметинами. Видела, как испугало это остальную троицу. А потом я увидела, как его связанного бросают с крутого берега в воду.

Сознание затопил страх. Даже не страх, нет, это было чудовищное, стихийное, животное отчаяние. Мне показалось, что это мое горло наполнила вода и мои легкие стиснуло спазмом. Все перед глазами почернело. Сердце колотилось, словно хотело проломить эту слабую грудь. Я, кажется, кричала. Бросилась в воду и наверняка утонула бы, если бы меня не выловил Кузгун. А потом потеряла сознание.

Когда я пришла в себя, то ощутила, что голос любимого опять взывает издалека. А еще с пугающей ясностью поняла, что означали эти исчезновения в предыдущие разы. И горячая ярость затопила сознание. Мне хотелось разорвать тех троих, уничтожить, не оставить ни единого клочка их поганой плоти. Но след их уже простыл, да и река не дала бы мне добраться до цели. А ярость искала выход, и на свое несчастье, неподалеку к водопою вышли пастухи.

Когда я очнулась, ни пастухов, ни стада уже не было. А мое тело, руки и волосы были густо покрыты тяжелой, липкой кровью. Я стояла почти у самой воды, и цвет ее был красным от разбросанных повсюду исковерканных тел — человеческих или животных, уже сложно было сказать.

Я омылась и безразлично покинула бойню. Людей все равно слишком много, чтобы придавать этому значение.

Почему они так поступали? Отчего предавали смерти благословлённых печатью Тьмы?

Ответов ни у кого из нас не было. И мы снова тронулись в путь.

Однако вскоре я остановилась в нерешительности. Ведь если я через ту слабую ниточку, что связывала нас, так болезненно прожила ужас человека, отданного мучительной смерти, то насколько остро это принимает сам мой возлюбленный? Сколько раз он уже пережил это, пока я искала его? И сколько всего смертей принял за эти полторы тысячи лет?

Я не знала, как быть. По всему выходило, что душа моего любимого заточена в человеческих телах, но отчего-то люди его не принимают. И если с моим приближением знаки Тьмы проявляются, то, выходит, чтобы оградить любимого от страданий, я должна, наоборот, держаться как можно дальше, чтобы он ничем себя не выдал. На это я была не согласна. Я хотела освободить его от телесного плена. А значит, должна найти способ заполучить в свои руки того, кто носил его дух.

Чего бы мне это ни стоило.

И мы снова отправились в путь. Я сбилась со счета, сколько раз мы не успели. Сколько раз я видела смерть любимого и сколько еще прожила его глазами. О, прародитель мой, Свет! Только тебе ведомо, как сильна была моя ненависть и скольких людей я в ярости предала смерти! Увы, это не могло облегчить поиски, но хотя бы облегчало душу.

Я ненавидела их. С каким удовольствием я вымещала на людях — случайных или нет — отчаяние и злость за очередной свой провал! Мне нравилось, когда проливалась их горячая кровь. Нравилось ломать податливые, слишком хрупкие тела. Я наслаждалась их муками, в отместку за то, что они предавали мукам моего любимого. Но сколько бы их не погибло, он все равно оставался недосягаемым.

И вот однажды судьба смилостивилась и одарила меня тем, чего я так страстно желала, — я нашла его — человека, осененного Тьмой. Живого.

Нашла и впала в отчаяние — в руках у меня был младенец. Маленький, беспомощный, с отвратительной розовой кожей, которую целиком покрывали изящные черные метки. А рядом, посреди леса, плакал и каялся старикашка.

Когда мы прибежали, он уже обвязал ребенка и истово молился… Неужели мне? Просил дать ему мужества, чтобы утопить дитя.

Мне были одинаково омерзительны оба: и орущее дитя, и этот никчемный старик, но я понимала, что другого шанса не будет, а значит, кто-то должен принять заботу о ребенке и убедиться, что тот невредимым доживет до физической зрелости. А потом, когда это маленькое, уязвимое тельце возмужает, я помогу любимому подчинить его. И мы наконец покинем этот убогий человеческий край.

Ах, если бы я еще смогла разыскать вторую половину клинка… Я позаботилась бы тогда, чтобы никого из людей не осталось в живых!

Но увы. Клинок был потерян.

Я отдала младенца кому-то из своих сопровождающих и за шиворот вздернула с колен старика. Он замолился усерднее, призывая Виату-благодетельницу. И я не смогла удержаться. Я зачерпнула пригоршню Света от своих товарищей и вспыхнула истинным пламенем. Все во мне возликовало. Убогая одежонка, которой я прикрывалась, чтобы не привлекать внимание, осы̓палась пеплом. Волосы высвободились и окутали тело пылающим покровом. Кожа засияла обжигающей белизной. Я встряхнула тщедушного старикашку и вопросила громовым голосом:

— Ты готов служить своей благодетельнице?

Тот залепетал, но мне было без разницы, даже если он не был готов. Старик, кажется, плакал. Волосы его и одежда обуглились. На лице чернел ожег — там, где его касалась моя рука.

— Ты, — я выдохнула жаром, и жидкие брови с ресницами свернулись вонючими черными катышками, — ты будешь беречь этого младенца. Беречь больше своей жизни. И если хоть капля его крови прольется на эту проклятую землю, я разыщу тебя и обреку на вечные муки.

Старик зарыдал в голос, и слезы испарялись прямо на лице. Кожа покрылась красными трещинами. Я поняла, что еще немного и он умрет, и тогда некому будет поручить ребенка. Я с отвращением отбросила старика.

— Ты будешь заботиться об этом ребенке. И будешь учить его своему мастерству. Ибо я слышу в тебе дар праматери Тьмы. А если ты посмеешь нарушить волю богини, на земли ваши падут страшные кары. И только ты будешь тому виной.

Он плакал и что-то бормотал, но мне было уже все равно. Мы оставили ребенка и впавшего в молебный экстаз старика и поспешили удалиться, пока одолженные мной силы не закончились.

Некоторое время после этого мы жили неподалеку, и далла с орком незаметно приглядывали за оставленными людьми. А когда они убедились, что старик честно выполняет мое поручение, мы оставили человеческие земли, и каждый вернулся в свои. Точнее, орк и далла вернулись к своим племенам, а я ушла далеко на восток, к храму в песках, и впала в сон возле обломка черного лезвия.