Тьма

Тьма была безраздельной.

Когда я появился в ее благодатных глубинах, то сначала ощутил звуки: воды, которая шелестела и перекатывалась совсем рядом, и ветра, который шептал ей что-то в ответ. Затем осознал запахи: теплый воздух отчетливо пах солью, она оседала на губах и оставляла во рту едва заметную горчинку. Затем пришло осязание. Я ощутил на лице прохладные брызги, а ноги лизнула кроткая волна: коснулась пальцев и отбежала с тихим журчанием, чтобы вернуться и вновь омыть мои ступни.

Я стоял в этой трепещущей темноте и внимал ее прекрасной гармонии. Но однажды мне захотелось узнать, куда устремляется ветер, после того как остудит мое лицо, и я отправился в путь.

Я чутко следовал за звуками, ловил изменения воздушных потоков, слушал шелест воды. Я всегда знал, куда мне направиться и где повернуть, сама темнота подсказывала направление, нужно было лишь внимательно к ней прислушиваться. А она оказалась огромна. Она простиралась во все стороны, и повсюду я встречал других созданий, которые молчаливо созерцали гармонию мрака. Но никто из них не захотел отправиться странствовать вслед за ветром так, как это сделал я. Они все были неподвижны: прислушивались, созерцали, восхищались и сдержанно терпели мое появление.

Я чувствовал их недовольство, слышал напряженное дыхание и понимал, что нарушаю их покой. Но никто меня не попрекнул. Я бродил по бесконечному царству безмолвия и надеялся, что тоже однажды найду место, где смогу навечно остаться и созерцать красоту.

Я бродил по мягким пескам, по шершавым прохладным пустошам, по теплым мелководьям и липким глиноземам. И везде я был лишним. Сколько бы ни обошел я мест, ни в одном не хотелось мне задержаться. Они все были наполнены своей особенной красотой, но я был там чужим. И я продолжал бродить, надеясь встретить однажды кого-то такого же чуждого этому молчаливому созерцанию, как и я.

Однажды, после того как я долго брел наугад, я вдруг увидел нечто. Там, вдали, среди привычного мрака что-то мерцало. Это меня озадачило, и я отправился посмотреть. А когда подобрался ближе, понял, что в темноте надо мной поднимается удивительный свод — высокий купол, украшенный мириадами искр. Я замер и неожиданно осознал, что раньше был незрячим.

Я долго разглядывал прекрасные искры и представлял, как однажды приведу сюда кого-то еще, чтобы вместе восхититься их дивной красотой. Но время шло. Возвращаться обратно и снова блуждать среди своих молчаливых соотчичей я не хотел, и потому решил узнать, что же там дальше — за линией, откуда появляются искры. И снова отправился в путь.

Я шел и шел, и с каждым шагом тьма редела. Она расступалась, выпуская из глубины предметы, а я учился воспринимать мир глазами. Я приглядывался и прислушивался к другим своим чувствам, и мало-помалу сообразил, что бреду по каменистой равнине: пустой и широкой, как сама бесконечность. И лишь большие каменные глыбы нарушали ее монотонность.

Равнина потихоньку светлела, а небесные искры бледнели. И я даже почти решил повернуть обратно, потому что не хотел бродить по пустынной местности, где бы их вовсе не было. Но потом я заметил, что дальний край небосвода изменился. Среди однообразных серых тонов я разглядел нечто иное: теплое, манящее, будоражащее. И, заинтригованный, все-таки двинулся дальше.

Вдруг невдалеке прошелестел необычный звук. Он был порывистым, резким и вовсе непохожим на привычный протяжный голос ветра, который свободно гулял среди камней. Звук прошуршал по острому гравию, скрытый за каменными глыбами, и исчез. Мне стало любопытно. Я обошел камни, надеясь увидеть что-то новое, но узрел все ту же равнину — серую и пустую. Разочарованный, я снова двинулся к горизонту, как вдруг сзади опять донесся этот странный звук.

Я замер.

Звук повторился, и с другой стороны ему ответил еще один — проскрипел по камням, мелькнуло расплавленным серебром чье-то гибкое тело, и тишина внезапно взорвалась звуками. Полетел гравий, уши придавило странным сухим треском. Из-за камней донеслись глухие удары, словно сталкивалось что-то большое. Неожиданно опрокинулась глыба, и я увидел сплетенные серебристые тела. Они боролись и расшвыривали из-под ног камни. Что-то больно стукнуло меня по лицу, и из ссадины потекла теплая вязкая жидкость. Я растерялся: никогда еще мне не встречались подобные создания — стремительные, злые, пугающие. И никогда не приходилось испытывать боль.

Создания бушевали. Я едва успевал их разглядеть. Один вдруг зацепил и сбил меня с ног, но, отвлекшись, был сам сбит противником. Тонкие острые конечности, которых, казалось, было слишком много для одного создания, взметнулись и воткнулись в бок моего обидчика, а он, извернувшись, отбросил напавшего, но не кинулся вслед, а неловко поднялся и уставился прямо на меня. Я успел разглядеть узкое серебристое тело; тонкие, будто сломанные костяными суставами ноги — их оказалось шесть; длинный шипастый хвост. Это все вспыхнуло перед глазами отдельными картинками, и не успел я сообразить, что же такое вижу, как тварь бросилась. Я все еще стоял на четвереньках, и она снова сшибла меня, отбросила и тут же навалилась. Оба плеча, живот и ногу пронзило ее острыми конечностями. Я закричал. Но тварь вдруг напряглась и резко отпрыгнула, а надо мной промелькнуло второе серебристое тело.

Они снова сцепились совсем рядом, но я не мог повернуть голову. Мои члены стали тяжелыми и непослушными, а боль почти лишила разума. И тогда я воззвал к праматери Тьме, что создала мои тело и душу. И Тьма откликнулась. Она окутала мои раны, и боль отступила. А когда Тьма отхлынула, я осознал, что и тело исцелилось.

В этот миг надо мной мелькнуло поджарое брюхо одной из тварей. Совсем рядом, чудом не задев голову, протопали смертоносные копья ног, и я, не рассуждая более, поднялся и припустил изо всех сил. А когда выдохся и решился остановиться, оказалось, что тьма стала совсем прозрачной, а небосвод полыхает горячей, насыщенной страстью.

Я застыл — настолько великолепно было это небо. Я даже решил было задержаться подольше. Но далеко сзади снова послышался тот стремительный, шуршащий звук, и я поспешно двинулся вперед — к пламенеющему горизонту.

Чем дальше я двигался, тем светлее становилось небо. Сначала оно отцвело и побледнело, заставив меня сожалеть, что нельзя было остаться там, под объятыми страстью небесами, но потом вдруг набрало цвет и из тусклого, едва припыленного, стало пронзительно чистым. Я осторожно оглянулся, опасаясь заметить тех страшных созданий. Но нет. Каменистая равнина была пуста, и лишь вдалеке, у самого горизонта, откуда я пришел, небосвод темнел.

На этот раз я не захотел задерживаться. Любопытство тянуло меня дальше. Но теперь, чем дальше я двигался, тем ярче становился свет, и тем бледнее казалось все вокруг. Окружавший меня ландшафт словно растворялся в этом всепоглощающем сиянии. Так же, как было в моем родном Мраке, с той только разницей, что Свет резал глаза, в то время как Тьма обнимала покоем.

И, когда я уже почти ослеп и был готов повернуть обратно, нечто удивительное привлекло мой взгляд. Я остановился, а когда пригляделся, то уже не мог больше двинуться: в бесконечной пустоте сияла она. Ее пылающие волосы трепетали обжигающе-белоснежным ореолом. Ее совершенное, алебастрово-белое тело застыло в неподвижном экстазе, и, казалось, еще немного, и она окончательно сольется с окружающим светом и навсегда в нем растворится. А вместе с ней исчезнет и моя душа, ибо я понял — это не место, что я искал так долго. Это она. Мне больше не хотелось никуда идти. Мне больше не нужен был горизонт, небеса, звезды или рассвет. Я мог остаться где угодно, только бы рядом была она.

Завороженный, я приблизился. Не отдавая себе отчета, коснулся мраморной кожи, уже едва различимой в белоснежной пустоте, и под пальцами опустилась тень, а поверхность снова стала видимой. Я провел ладонью, едва касаясь, и силуэт прояснился. И вдруг мне стало очевидно, что нужно сделать.

Я закрыл глаза и воззвал ко Тьме. И она снова откликнулась. Она простерла бархатные крылья, ее руки стали моими руками, и я объял собой исчезающий силуэт. В ответ моя возлюбленная засияла собственным светом в этой рукотворной Тьме. Я наполнился ее сиянием, а она укрылась во мне. И когда она распахнула сомкнутые негой ресницы, я навечно растворился в ее глазах.

Она глубоко вздохнула, изумленно оглядела свои руки, коснулась лица и беззаботно рассмеялась. А меня осы̓пало словно искрами этим счастливым смехом. И радость заполнила сердце оттого, что она больше не растворится в сиянии. Она оглядела меня ласково, взяла мое лицо в ладони и прошептала прямо в губы: «Я теперь живая… любимый».

И наши души соединились.

Не было больше меня.

Не было больше ее.

Были мы. С одной душой на двоих.

А потом я показал ей все те прекрасные места, которыми любовался сам, и мы дали им имена. Когда мы дошли до сумеречной равнины, где я встретил тех страшных созданий, я хотел было предостеречь ее, но моя любимая лишь рассмеялась: той, кто создан в первородном огне, не страшны никакие чудовища.

И вправду, когда мы бродили между глыб и любовались пунцовыми небесами, несколько созданий подкараулили нас, но моя любимая лишь на малое мгновение обратилась в свой истинный пылающий облик, и этого хватило, чтобы больше нас никто не тревожил. Хотя по временам ветер доносил издалека их беспокойное шуршание.

Когда над нами наконец выгнулся небесный свод, усыпанный звездами, я предложил остаться. Я не хотел больше бродить. Но любимая сказала, что все те места слишком прекрасны, чтобы никогда больше их не увидеть. И тогда мы решили, что можем сами создать место, которое вмещало бы все, что дорого нашим сердцам.

Мы долго думали, где бы разместить наш новый дом, и выходило так, что он может быть создан лишь в той каменистой равнине под пылающими небесами. Потому что чем дальше каждый из нас отходил от своего отчего дома, тем слабее становились его силы.

Я опасался, что нам помешают те создания, но любимая снова лишь рассмеялась: кто они? И кто мы? Мы есть сама Тьма и сам Свет; дети своих первородных стихий, наделенные их безграничными силами. Что нам какие-то злые голодные твари? Мы поднимемся в небеса и среди этих пламенеющих бликов воздвигнем себе дом, куда не добраться никаким ползучим созданиям.

И я доверился ей. Я наблюдал, как в невозможной, холодной и пустой высоте она воздвигла тело земли. Как одела его океанами, как зажгла в нем горячее сердце и взрастила дивные леса и цветущие равнины. Я глядел на нее и замирал от восторга и благоговейного страха — такая мощь пылала в ее хрупких алебастровых пальцах. А потом мы любили друг друга под пламенеющими небесами нашего собственного дома. А когда мы уснули, утомленные страстью, пожар в небесах угас, и наш дом окутало драгоценным черным бархатом. Потом легкой вуалью пронесся рассвет, и небеса окрасились пронзительной лазурью.

Я был счастлив. Я полюбил этот мир всей душой. Забыв о времени, мы бродили по его закоулкам. Любимая моя щедро рассыпа̓ла жемчужные зеркала озер, блестящие нити рек, зеленые долины и скалистые уступы.

А когда мы поняли, что мир совершенен, то захотели, чтобы кто-то еще разделил наше восхищение. И тогда я призвал животворную силу Тьмы и создал живых существ, которыми населил землю. Я наполнил океаны чешуйчатыми тварями: от самых малых до невообразимых гигантов. Населил леса. И создал существ, что покоряли бы небеса.

И теперь, когда мы бродили по нашему прекрасному дому, навстречу выходили его обитатели: кроткие олени с большими влажными глазами, грозные тигры, что ластились к рукам, словно коты; с высоты нам пели жаворонки, и гордым кличем приветствовали орлы. Время для нас остановилось. Мы просто были и просто любили: друг друга и этот мир; его бархатные ночи и лазоревые дни; бушующие шторма и ласковые прибои. Мы были этим миром. А он стал отражением нас.

Но прошли долгие столетия, а может тысячелетия, мы не знали, и мы поняли, что нам чего-то не хватает. Нам хотелось разделить этот мир не только с бессловесными созданиями, но с кем-то, кто смог бы оценить его по достоинству.

И тогда мы решили искать среди подобных себе. Возлюбленная моя отправилась в сияющее сердце первозданного Света, чтобы найти тех, кто захотел бы покинуть его обжигающее лоно и жить в нашем новом мире. И много таких же, как она, пылающих и неукротимых, пришли в наш дом вместе с ней. И как мою возлюбленною когда-то, я объял их огненные, бесплотные очертания и силой Мрака подарил им живые тела. С тех самых пор они остались в нашем рукотворном краю и стали называть себя даллами.

Сам же я, сколько ни искал среди своих соотчичей, не смог убедить хотя бы одного оставить благословенный темный край и сменить безмятежный покой на своенравную красоту подлинной жизни, что соединила в себе пылкость Света и умиротворение Тьмы.

И я вернулся ни с чем. Сердце мое грустило, когда я наблюдал за любимой. Когда смотрел, как наполняют наш мир ее соотчичи. Как становятся частью его. Как разрастается их община. Сам же я чувствовал себя чужим и невообразимо одиноким: все они были связаны праотеческим Светом — незримой, но осязаемой нитью, что составляла саму их суть, и где бы ни был каждый в отдельности, общность от этого не распадалась. А я был где-то за пределами, вовне. Хоть и оставался всегда рядом.

Нет, моя возлюбленная не покинула меня, не отдалилась и не стала бывать со мной реже, но я не мог изгнать из себя это зудящее, недостойное чувство. Я не придумал для него названия, потому что не догадывался, что мое сердце на такое способно. Но однажды не удержался и поделился беспокойством с любимой. Я боялся, что она не поймет — рассмеется или не примет всерьез, но она пожалела меня. И вся их большая община с безмерной теплотой и лаской отнеслась к моей грусти. Я был им благодарен, но продолжал грустить.

Мне не хватало таких же, как я, и я продолжал любоваться нашим миром в одиночестве. Пока однажды любимая не предложила создать существо, подобное бессловесным животным, но наделенное волей, подобно нашей.

Я был благодарен ей.

Я соткал из мрака созданий, во всем походивших на нас, вложил в них живую, чувствительную душу, а любимая зажгла их горячее сердце. И от союза Света и Тьмы в созданиях этих пробудилась твердая воля и ясный разум. За это мы полюбили их, как равных себе, и нарекли людьми.

Я лелеял их и воспитывал; лечил, когда они болели; утешал в минуты грусти и разделял с ними моменты радости. Я был среди них своим. Они были мной, а я был ими. Я чувствовал каждого. И каждая душа была мне открыта.

И я наслаждался этой упоительной общностью. И снова был безмятежен и счастлив.

Вскоре дети мои расселились по всей земле, научились возделывать плодородные почвы, приручили животных, а со временем воздвигли большие города и освоили земные недра. Я радовался их успехам и спешил поделиться всеми своими премудростями. Я учил их тому, что мы есть одна суть, единое целое, и что праматерь Тьма, подарившая им тело, наделила каждого своей животворной силой. И все, что подчиняется мне, может быть покорно и им. Они внимали этой мудрости и учились управляться с отмеренным им дыханием Тьмы. Учились старательно, рьяно. Порой даже истово. Силясь покорить все то, что было доступно мне.

Меня умилял этот пыл. И хоть отмерено им было несравнимо меньше, чем мне, я старался как можно полнее обучить их. Я был счастлив, что могу поделиться своими знаниями.

А люди становились все многочисленнее и все лучше осваивали мою науку. Они дали нам с возлюбленной имена — Виата и Аваим, хотя сами мы никогда ими не пользовались. Они стали возводить храмы, где чтили нас, хотя я никогда этого не хотел. И я, оставив истинный облик, бродил среди смертных, не ведая страха.

Пока однажды возлюбленная моя, что продолжала навещать праотеческий Свет и приводить новых соотчичей, не рассказала, что страшные твари внизу не оставляют попыток добраться до нашего дома. Желание их не могло быть исполнено, но они с неутомимым упорством пытались взобраться в звенящую пустоту небес.

Это известие взволновало меня. И хоть любимая снова рассмеялась над моими страхами, ибо верила в недосягаемость нашей обители, я не мог оставить мыслей о тех кровожадных созданиях, и о том, во что они могли бы превратить наш прекрасный и беззащитный край.

И тогда я предложил ей использовать наши силы и воздвигнуть из них нерушимую преграду, что навсегда отделила бы нас от опасности. Но она воспротивилась, ведь это означало бы, что и мы будем навечно заперты внутри и больше не сможем воззвать к своим праотеческим силам — Свету и Тьме. А ее вольному духу претило любое заточение. И я уступил.

Однако известия о жестоких созданиях внизу так взволновали меня, что я решил убедиться, что мои страхи беспочвенны. Я воззвал к праматери Тьме, чтобы она подарила мне крылья, и сбросил человеческую личину. Люди, что видели меня, пали ниц. А я, не замечая их, вздохнул полной грудью, Тьма наполнила меня, и я устремился к отчему дому. Но, приблизившись к знакомой мне серой равнине, осознал, что она изменилась. Она не была больше ни ровной, ни пустынной. Прямо подо мной горбилась тошнотворными складками пористая серая поверхность, изрытая дырами нор. И по всей ее ширине сновали серебристые твари на тонких коленчатых ножках. Заметив меня, они засуетились, задергали отвратительными усиками, и воздух наполнился гадостным, тревожным стрекотанием.

Я поглядел наверх: в пунцовых небесах, прямо над обиталищем тварей, вспухшим зловещим ульем, плыла голубоватая сфера — наш дом. И я ясно увидел, как день за днем, год за годом, все то время, что мы обустраивали свой дом, эти твари возводили свой. С неистовым упорством они лепили его выше и выше в надежде добраться до заветного голубого шара. И это упорство меня испугало.

Я вернулся и поделился с возлюбленной своими опасениями, но снова не был услышан. И я смирился, хотя на душе было неспокойно. Более не возвращаясь к этой теме, мы продолжили жить, как жили, пока однажды не случилось нечто невообразимое.

Моя любимая временами спускалась побродить по пустынной сумеречной равнине. Она говорила, что хоть наши рассветы и закаты прекрасны, но они не сравнятся с истинными небесами, на которых встречаются Свет и Тьма. Она выбирала места как можно дальше от омерзительного улья и гуляла там, никого не опасаясь. Но твари оказались умнее, чем мы о них думали. Они не только строили свое отвратительное жилище, но и наблюдали за нами.

В один из дней, когда моя любимая решила побродить под пунцовыми небесами, твари подкараулили ее и напали. Они набросились все разом. И ни пламя, в которое она обратилась, ни испепеляющий жар не могли их остановить. Они корчились, но оставались в живых — серебристые панцири, словно зеркала, отражали обратно всю ярость пламени. Покалеченные, местами раскаленные до красна, с пузырящейся жижей, которая сочилась между пластин, они продолжали ползти. Кто как: ноги, не защищенные серебром, обгорали до коротких пеньков, но твари ползи. Подтягивали себя. У кого не осталось пеньков, корчились, словно черви, но продолжали напирать. И в один момент задавили числом.

Самая первая тварь, что добралась до тела богини, лишь едва зацепила ее обугленными культяшками. Даже не поранила, просто пихнула, но пламя дрогнуло, и следующая тварь уже сшибла ее на землю. А после они навалились все разом. Они терзали ее алебастровое тело. Рвали белоснежную плоть. И жрали сияние, что подобно крови изливалось из ран. И у тех, кто успел отведать плоть богини, вновь отрастали конечности, а вспухшие кровавыми ожогами бока затягивались блестящей чешуей. Напрасно кричала прекрасная и самоуверенная дочь Света. Некому было услышать ее в этой дали.

Но твари, едва утолив первую жажду, затеяли свару. И любимая моя улизнула. Едва живая, израненная и растерянная она вернулась домой. Никогда не могла она предположить, что кто-то осмелится противостоять ее разрушительной силе. Но это случилось.

Я излечил ее тело. На прекрасной мраморной коже не осталось ни единой отметины, но дух ее оказался надломлен. Она вдруг утратила свою искристую лучезарность. Пропала задорная самоуверенность. Любознательность. Порывистость.

Она уединилась в степях среди своих соплеменников, но и они изменились с годами. Даллы разделились на три клана и часто ссорились между собой, отстаивая территории и право главенствовать. Людей они и вовсе не признавали, считая недостойными созданиями.

Любимая, устав от нескончаемой вражды, предложила даллам разделить плодородные земли и закрепить территории. Но земли оказались не так велики и не могли вместить всех. Тогда она предложила тем, кто согласится уйти за ней далеко в пустыни востока, обучиться ее премудростями. Она готова была открыть свои тайны, но при условии, что они навсегда откажутся от притязаний на тучные пастбища и заливные луга, и останутся отшельниками в скупых и суровых землях востока.

И даллы разделились.

Одна часть забрала себе предгорья и северные пастбища и стала называться детьми Луны, которые видели в тенях недоступное обычному глазу.

Другая поселилась вдоль полноводной Матери Степей и стала назваться детьми Земли, что были несокрушимы, как сама земная твердь.

А третьи ушли далеко в пустыни, где стали постигать науку первородного пламени. За это остальные прозвали их детьми Солнца.

Любимая моя почти перестала покидать свой суровый край. Племя ее было малочисленно, но сердца их оставались чисты. Долгое время я пребывал рядом с ней, поддерживал и окружал заботой, но сердце мое разрывалось: я грустил без своих чад. Мне хотелось вернуться к людям, чтобы продолжить их обучение. И, почувствовав эту грусть, любимая отпустила меня, но перед тем мы решили отречься от наших истинных сил и воздвигнуть преграду, чтобы защитить мир от тех страшных тварей внизу.

Мы отдали всех себя без остатка, чтобы сплести незримую пелену и навеки скрыть наше жилище от всех созданий извне. Любимая извлекла свое пылающее сердце и заключила его в белоснежный камень. А я исторг из груди материнскую Тьму и создал камень чернее непроглядного мрака. Мы оправили камни в серебро и создали клинок: драгоценную вещицу не больше ладони. И в этом клинке заключили нерушимую гармонию Света и Тьмы, что хранила мироздание.

Я хотел оставить его возлюбленной, но она настояла, что я должен владеть им, ведь мне предстояли долгие странствия среди людей, а клинок будет меня оберегать, потому что во мне больше не было сил матери Тьмы.

Мы тепло простились, и я отправился в путь.

Когда я вернулся к людям, то поразился, как многочисленны они стали. Неузнанный, я бродил среди них, пряча под одеждой отметины, покрывавшие кожу — единственный знак, который остался мне от благословенной Тьмы. Я странствовал по своим землям и удивлялся, как все изменилось — люди больше не были беспомощными детьми. Их не нужно было ничему обучать. Они воздвигли храмы и сами обучали последователей. Наука моя процветала. Люди постигли ее тайны и нашли ей собственное применение. Они научились смотреть истинным взором и обращаться ко Тьме внутри себя.

Я был рад.

Я решил, что дети мои возмужали, и я могу со спокойной душой уединиться в тихом уголке, подобно моей любимой, и навечно остаться там. Но прежде чем навсегда проститься с людскими землями, я решил поделиться своей радостью с любимой.

Я вернулся в пустыню и уговорил ее в последний раз прогуляться со мной среди людей. Ведь они были нашим общим чадом. Я с гордостью показывал их достижения, рассказывал, как многому они научились с момента своего появления. Делился, как горд я был за них.

Но чем дольше мы странствовали, тем сильнее мрачнела моя любимая. А когда я решился спросить о причине ее грусти, ответила, что дитя наше порочно, ибо сердце его жадно, а душа ненасытна. Она указала, что тем, кто не собирается воевать, не нужны крепости и войска; те, кто чист душой, не ищут восхваления и не разделяются на королей и прислугу; доброе сердце всякому радо подарить теплоту, а не только тому, кто платит тяжелой монетой. В них больше не было чистоты и невинности — одна гордыня и высокомерие.

Она хотела покинуть эти земли, опасаясь, что люди не примут нас — слабых и беззащитных.

Я не был согласен и не хотел видеть то, о чем она говорила. Чтобы доказать, что она не права, и что люди будут почитать нас любыми, я зашел в один из городских храмов и откинул плащ. И люди, увидев отметины, действительно пали ниц и стали петь восхваления. Смущенный, но обрадованный их искренностью, я поспешно вышел. На улице, однако, возлюбленная попеняла мне за беспечность. Но я лишь рассмеялся над ее страхами, как она когда-то умилялась моим тревогам.

Я твердо верил, что люди остались чисты душой, поэтому, когда на улице нас встретил парадный конвой и предложил пройти во дворец тогдашнего короля, я с радостью принял приглашение.

В нашу честь устроили торжественный ужин. Король был любезен и мил. Он окружил нас заботой, и незаметно для себя мы задержались на несколько дней. Вечерами король развлекал нас беседами, и я в своей наивности делился с ним, как с равным. А в один из дней не удержался и поведал о том, что мы с возлюбленной пожертвовали всем, что имели, ради их безопасности. И показал клинок.

После этого вечера мы покинули гостеприимный двор короля и отправились обратно в восточные пределы с тем, чтобы уже никогда не возвращаться. И хоть мнения наши не совпадали: я убедился, что мне больше нечего передать людям, а возлюбленная моя окончательно в них разочаровалась, — мы твердо знали, что на этом навсегда покинем человеческую обитель.

В степях нас встретили даллы. Дети Земли приняли нас, едва только мы покинули людское королевство, и сопровождали до самых границ детей Луны. И хоть они были учтивы и доброжелательны, я с удивлением ощутил в их сердцах зависть: они ревновали к ушедшим в пустыню детям Солнца и желали получить их умения.

Дети Луны, напротив, оказались открыты и искренни. Они неодобрительно отзывались о вздорных соседях, которых презрительно именовали степными волками за беспощадную ярость и жестокость в бою, и сетовали на непрекращающиеся распри, которые разжигали дети Земли.

Мы погостили немного на этих радушных землях и собирались уже отправиться дальше, когда со стороны великой реки Мата-Дану пришел большой караван. Его сопровождали даллы — дети Земли, а в составе были многочисленные людские повозки. Были там и пышные кареты знати, и простые телеги храмовых служителей. И это было удивительно, потому как дети Земли презирали людей, и ни за что не согласились бы пропустить караван, и тем паче его сопроводить.

Но, как бы там ни было, людской караван пришел на земли даллов и расположился в холмистых предгорьях. С удивлением я узнал среди приехавших того гостеприимного короля. Он снова был любезен и учтив. В те дни мы снова подолгу беседовали и проводили много времени вместе. От него я узнал, что люди, случайно прознав о нашем намерении навсегда скрыться в уединении, собрали процессию и поспешили нам вослед, чтобы убедить остаться. А дети Земли в надежде уговорить мою возлюбленную поделиться знаниями и с ними тоже до того, как она навсегда уединится, согласились провести караван через свои земли.

Чтобы доказать искренность своих намерений, король отправился со мной на стоянку храмовых служащих и предложил послушать их доводы.

Так я и сделал.

И я был впечатлен, как истинно они веруют. Как многому они научились, и как горячи их невинные сердца. Они умоляли меня не покидать их родной край, но я ответил, что мне больше нечего им передать, и показал клинок, заверив, что силы, заключенные в нем, продолжат их оберегать, даже если меня не станет. На этом мы простились, и я твердо вознамерился как можно скорее покинуть обитаемые земли, пока воля моя не дрогнула.

По дороге к нашей стоянке я сообщил о своем решении королю, и тот уговорил меня прогуляться под луной и в последний раз почтить его беседой. Я не мог отказать.

Мы долго бродили между холмами и рассуждали о возвышенных материях. Король расспрашивал меня о силах клинка и об опасностях, от которых он защищает, но я не хотел его пугать, и потому умолчал о живущих внизу тварях и подлинном мире Света и Тьмы.

Когда мы почти вернулись, король вдруг остановился и с непонятным мне любопытством спросил:

— А человеку этот клинок мог бы служить?

— Для чего? — улыбнулся я. — Он слишком мал, чтобы быть оружием, и слишком хрупок.

— А силы, что заключены в камнях? — настаивал король. — Вы же можете их подчинять?

— Пожалуй… но у меня нет причин прибегать к этим силам. А люди умеют все и без меня.

— И вы думаете, что человек тоже мог бы научиться обращаться с этими силами?

— Зачем учиться? — снова улыбнулся я. — Я всему вас уже обучил. Клинок — это просто источник, подобный тому, что есть в каждом из людей.

— Источник? — странным голосом переспросил король. — Как тот, что пользуют лекари в своих врачеваниях?

— Конечно, — я простодушно развел руками, — но лекарь берет лишь то, что отмерено ему от рождения, а в этом камне — сила праматери Тьмы. Этот источник будет неисчерпаем.

Услышав это, король окаменел. Лицо его исказилось и приняло незнакомые мне черты. В глазах промелькнула решимость, улыбка смялась в жесткую линию. Он весь как-то сжался и вдруг распрямился.

Сердце мое пронзила боль.

Настоящая.

Что-то горячее потекло на грудь.

Дышать стало невыносимо, а на глаза навалилась тысячелетняя тяжесть.

Не в силах что-либо сделать, я лишь недоуменно поглядел на своего любезного собеседника. На ставшее чужим и холодным лицо. На руки, обагренные моей кровью. На драгоценный клинок, зажатый в чужом кулаке. Я смотрел и не мог поверить, что это произошло на самом деле.

Где-то совсем рядом я услышал женский крик. Нет. Не просто женский. Кричала моя любимая. И в голосе ее смешались отчаяние, боль и ярость. Я упал. Прямо надо мной ночное небо налилось пламенем. Земля загудела от топота приближающихся ног. Я повернул голову. Кругом уже толпились люди, а среди них — моя любимая, объятая пламенем, и даллы, соединенные с ней огненной пуповиной. И чем больше даллов прибегало, тем больше нитей тянулось к моей сияющей возлюбленной, заставляя небеса полыхать ярче. Я залюбовался. А потом заметил, что сами даллы как будто бледнели. Таяли, как догорающий костерок.

Когда небо стало нестерпимо ярким, ударила первая зарница. Она прожгла землю и опалила предавшего меня короля. Но тот уцелел. Он крепче прижал мой клинок и бросился в людскую толпу. Зарницы сыпались ему вслед, не причиняя никакого вреда и испаряя оказавшихся рядом людей.

Пламя небесное набирало силу, и вот оно уже лилось сплошным потоком, выжигая все на своем пути. А я лишь смотрел, как безвинные корчились: служители, что пели восхваления в храмах, радетели, что исцеляли людские тела, простые работники, что с верой в сердце изо дня в день несли свою тяжкую ношу. Я видел, как умирали один за другим даллы, отдавшие небесной ярости весь свой огонь. Как растворялось в этом пламени само тело моей возлюбленной. Все вокруг меня умирало, сожженное горечью подлого предательства. Всё. Кроме самого предателя, убегавшего с нашим клинком.

Но вот пестрая даллья стрела ткнулась ему в лопатку, заставив споткнуться и выронить драгоценную ношу. Один из людей, я не видел уже кто, подхватил клинок и подбежал ко мне. Он истово молился и взывал к праотеческим силам. Он умолял заключенные в камнях силы исцелить мое тело. Но это было невозможно: эту силу нельзя применить к себе, а тот, кто молился возле меня, не был обучен прикасаться к источнику. Я забрал клинок и воззвал к любимой — я не хотел больше ничьих смертей. Но ослепленная местью она не слышала. Я мог лишь наблюдать, как она сжигает себя и забирает все, что было так дорого нам с ней.

Мое сердце не могло этого вынести. Я знал, что умираю, но не хотел, чтобы она отправилась за мной. Она мой Свет. Она моя душа. Я хотел, чтобы она оставалась живой. И уже теряя сознание, я сделал единственное, что еще мог: призвал силы клинка и направил на любимую. Я надеялся лишь встряхнуть ее. Слегка отвлечь. Остановить. Видит Темная Матерь, я воистину не понял, что сотворил. Клинок в моих руках полыхнул, предвечные силы окутали руки, и смертоносный луч протянулся от меня к ее алебастровой коже. Я закричал. Луч вонзился в ее тело, вспорол, прожег, отбросил так далеко, что я увидел лишь искру, а затем я ощутил, как содрогнулось само мироздание. И мне стало страшно. Липкий холодный пот покрыл умирающее тело. Грудь сдавило. Я еще кричал, и горло треснуло от этого крика. Но ничто, ничто не могло изменить того, что я только что сделал. Черное глухое отчаяние наползло удушливой тучей, и сознание, захлебываясь от безысходности, милостиво покинуло меня.

Последним, что я запомнил, была ослепительная вспышка и боль, разорвавшая руку, в которой я все еще держал клинок.

А затем пелена сомкнулась, и я утонул во мраке.

Но эта тьма не даровала мне покоя.