В светлые летние ночи призрачной красотой овеяны острова Двинской дельты. В летние ночи гладь Двинских протоков тиха и бледна. Темные силуэты деревень встали на высоких угорах. Старые деревянные церкви, такие тихие и простые, возносят в бледное небо свои шатры и чешуйчатые главы… Иногда жилье сползло вниз, и тяжелые срубы, грузно навалясь на сваи, смотрятся в воду.
Север, обетованная земля художников, Север, сокровищница старинного словесного жемчуга.
Здесь жив до сих пор классический эпос. Здесь велика любовь к песне, к обряду, к слову.
«Слово на Севере любят и хранят, и украшают им свою жизнь, как скатным жемчугом»[173].
В двинском крае старинную поэзию хранят обыкновенные женщины. Особенно ярким это свойство души бывает во время обрядов, плачей на свадьбах, на похоронах. Слушая «плачный причет», размеренные певучие строфы, разделяемые воплем, выкриком, вылившимся тоже в определенно-мелодическую форму, не знаешь, чему дивиться: художественности содержания или совершенству внешней формы «плача».
Особый отпечаток на архангельскую поэзию наложил дух староверия.
Этот дух веет на Севере повсюду. Сама природа с великим морским простором, с широкими реками, темными бесконечными лесами настраивает на особый лад душу северянина и влечет его к мистицизму старой веры.
Канонный, бесконечный напев, темные величавые сарафаны, белые узкие рукава, струи кадильного дыма из старой кадильницы, таинственные скиты, кладбища со сказочно красивыми резными столбами и крестами неотделимы от пустынных рек и озер, от дремучих елей и сосен, молитвенно воздевающих хвойные паникадила.
Молитвенно растворяется в этой атмосфере душа человека, и уход в старую веру на Севере не редок.
В Архангельском крае в домах старинные изображения райских птиц Сирина и Алконоста. В книге «Гранограф» повествуется про каждую.
Слушая пение райской птицы:
Кто поблизости ея будет,
Тот все в мире позабудет;
Тогда ум от него отходит
И душа его из тела исходит.
Про пение Сирина:
… … … … … … … … … …
Кому услышати случится,
Таковый от жития сего отлучится.
Но не яко там он упадет,
Но во следе ея теча, умирает.
… … … … … … … … … …
Бывают натуры, словно оне слышали когда-то пение птиц [блаженного] рая. И уж их «в мире сем» ничто не привлекает. Встречаются такие люди в какой угодно среде и поступают с собою различно.
На Севере они шли в пустыни, в леса, в скиты. Безразлично – по старой, по новой ли вере жили раньше. А если оставались в миру, до смерти томились и мечтали о «прекрасной матери пустыне». В картинах Нестерова и Плотникова лирически нежно выражена эта мечта.
В Заостровьи на кладбище над зелеными могилами растут стройные сосенки и стоят расписные кресты.
Изукрашены кресты титлами, чертами и резами. На крышечке у креста коник.
Под таким крестом спит Наталья Петровна.
Заостровская крестьянка, она часто приезжала в город и подолгу жила, гостила у нас в доме. Считалась как бы членом семьи.
Мечтательница, песенница, она умела заронить в душу любовь к прошлому.
Плоть от плоти, кровь от крови северянка, Наталья Петровна «держала» в году 12 пятниц[174], учила молиться грозному Илье Громовику. Свято верила в домовых хозяина и хозяюшку, в банного, в водяного хозяина. Рассказывала таинственные были о древних людях. Пела стихи, пела песни.
Смотрит мечтательно и говорит.
Рассказывает про моленную своего племянника в Заостровье:
– …Образа ти хороши, прежны, правильны. На среднем тябле Деисусно моленье постановлено, а на сторонах порядовно праздники, лики разны… Чины к чину, ряд к ряду, лико к лику. А вси в венцы, в басмы, в цаты изодены, пеленами изувешаны… Уж столь красиво, дак… Перед каждым образом свешна. Мущины в долгих кафтанах, женщины в сарафанах, хазы золоты. Платки шолковы, на кромку надеты… Пенье – старинно, долго проголосно. Водя голосами-то. Как запоют, дак не знать, где и стоишь. Ладоном еще накадят. Буди в раю…
Летом ездим гулять за реку.
Ходим по обрывистому угору. Под высоким солнцем лениво плывет река. Когда с воды тянет ветерок, пожня шелковисто волнуется травами в цвету. Наталья Петровна идет и, ровно наклоняясь, рвет цветы. Уж целый букету нея. Красивый. Маслице похоже на солнышко с белыми лучами. Розовая и белая «кашка» и пушистые метелки «чая».
– Наталья Петровна, курочка или петушок?
Улыбаясь, смотрит на кисточку метляка и говорит:
– Хорошо здесь. Тишина. Недаром праведные-то столь пустыню возлюбили. На век бы тут остаться. Чтобы глаза не видели да уши не слышали. – Тяжело вздохнет. Радостей на веку мало было. – Утти бы в пустыню… Прекрасная мати пустыня!..
Станет говорить стих:
Отцы во пустыни скитались,
И сам Господь пустынё похваляет.
И уж поет:
Прекрасная мати пустыня,
Любезна моя другиня,
И сам Господь пустыне похваляет:
– Прекрасная мати пустыня.
Цветы расцветают;
В пустыни птицы воспевают
Архангельскима гласы…
Наклоняется, рвет цветы и говорит:
– Иосиф-царевич белокаменны полаты, сады-винограды, все оставил. Был красавец, куда взглянет – цветы разцветают. Пошол в пустыню. По темным лесам идет, зверя не боится. Дудочку вырезал, играт на дудочке. Зверье за Иосифом идет, его не трогают.
Пришол в пустыню, стал и говорит:
Прекрасна мати пустыня,
Любезна моя кнегина!
Прими мя, пустыня,
Со многима грехами.
Пустыня ему отвечает, она во тысячу гласов:
… … … … … …
У меня во пустыни
Постом попоститься,
У меня во пустыни
Богу помолиться.
У меня во пустыни
Не с кем погуляти;
У меня во пустыни
Не с кем говорити.
… … … … … …
Хорошо на лугу. Подует с Двины ветерок, тихонько зашумят и заволнуются травы и цветы. Полетят мотыльки. И опять все стихнет под солнышком. В чашечке шиповника возится и басовито гудит бучень. Поет Наталья Петровна:
… … … … … … … …
Придет мать весна-красна,
Я пойду во темны леса,
Во зелены луга.
Станут листвие шумети,
Да вси со мною говорити.
И я буду цветы собирати,
Про пустыню буду пети.
– Когда скиты остатки нарушали, я молода была. Николай Первой последний был гонитель. Пустынь иша много стояло:
…за Цигломиной, за Рикасихой, Лахта, Корода, Табор, Андурска пустынь… За Лявлей было… Указ пришел все жечь, по бревнышку раскатывать. Иконы либо жгли, либо на воз складут, а на лики чиновники сядут. Медны складни начальство в городу на сплав продавало. Стариков, старух всех разгонили. На дворе зима. Деваться им некуда. По миру пошли… Мерзли, так по двое, по трое каждый день находили… Андели, беда кака была. Хоть в петлю было полезайте…
Уносилась мыслью в далекие века и зачинала досельный сказ о Соловецком разореньи. Возбуждают и разстраивают разсказы о недавних гонениях, а о Соловецком разореньи уж и «Славу поют и старину скажут». Скорбь о нем, скорбь песенная. Эпическая дымка заволакивает это событие в памяти народа.
– Не восхотели отцы, соловецки доброхоты, нову веру примать. Помолилися Спасу Преображенью да и затворились. Послали на их войско. Кругом обитель обстали. Да колько лет даром и простояли. Воевод каждый год сменяют, монастырь все стоит. До того дошло и всем не мочно стало… Зосим и Саватий стали на небе совет советовать, стали Богу за обитель печаловать: «Создай, Господи, один конец!» Тут им Спас проглаголует: «Не печалуйтесь, мои светы. Чому быть суждено, то и сбудется. Я, истинной Спас, соловецких стояльцев не покину. Готовы им венцы золотые, отворены райские двери».
А в Москве царь последнего лютого воеводу посылает:
Ты послушай-ко, мой верный воевода!
… … … … … … … … … … … …
Как на том на синем да на мори,
А на том на морском да на утоке
В честном во монастыри да в Соловецком
А живут там старцы да вси поверы.
Они держат стару спасену веру.
… … … … … … … … … … …
Ты послушай-ко, мой верный воевода,
Ты бери солдатов да поболе,
Ты бери-ко да пушки медны,
Поезжай к монастырю ко честному,
Заводи у их нову веру,
Выводи оттуль стару веру праву.
Воевода и едет по морю с войском.
Зосим-Саватий опеть, как увидали суда, стали на поветерь противну[175] запушшать. Стали к Спасу конатьсе…[176] «Благослови Господи Боже, обитель боронить!» Спас опеть возговорит. Уж не к Зосиму-Соватью, а к соловецким стояльцам.
Уж вы гой еси, старцы соловецки,
Вы послушайте, рабы мои любезны:
Как настало ноне времечко страдимо,
А вить страдимо времечко счастливо.
… … … … … … … … … … …
… … … … … … … … … … …
У меня круг престолу места много,
На престоли золотых венцов довольно.
Вы первы ко мне, старцы, ступайте,
Со престолу золоты венцы хватайте.
Опеть монастырь обложили. Из пушек стали палить. Да так до самого Крещенья. А в монастыре одного начальника Логин звали. В темну-ту пору, святкам зачало у его сердце тоснуть. Канун Крещенья отмолились, а он места прибрать не может. Сходил, караулы поставил, и стал его сон долить. Только повалился, ему как в ухо кто-то и сшептал: «Логине, возстани, воинство ратно во граде будет скоро!» Скочил, осмотрелся – никого нету… Опять его сон одолил. Другой раз голос сказал: «Логине, возстани, воинство ратно во граде входит!» Он опять скочил и думат: «К добру ле, к худу! Што это мне?..» И опять его сон одолил. Третье голос ровно ему сшумел: «Воинство ратно во граде, во граде!..»
Логин кинется туда… В самых воротах сотолкнулись соловецкие с воеводиными. И соловецкие защитники все в битве полегли.
Оставшихся в живых всех разсудили: одних в прорубь, других на плаху, третьих на крюки; руки, ноги, языки обрезали.
Казни были на льду. Пришла весна, тела оставались неубранными.
Тепло стало. Стала трава зеленеть. А лед у берега с телами мучеников стоит, не тронувшись. «А ночами над има андельско пенье, свечи горят, ладоном веет, столпы к небу огненные выздымаютсе».
Пришел указ тела казненных зарыть. И захоронили их в братскую могилу. Когда зарыли последняго, льдина треснула и, разделившись, ушла в море.