Пришли к староверкам на Благовещенскую в первый день Пасхи посмотреть «Царскую вечерню» по древнему обряду.
В пять часов на клиросе ударили в кандию, и в моленную двумя дверями из трапезной вошли христиане. Стали рядами. Мужчины справа, женщины слева.
Опять ударили в кандию, воскурили ладан, разогнали на высоких аналоях древния крюковые книги, запели странным однообразным напевом. Моленье началось…
Яркая и темная предковая красоты иконостаси – озарена десятками желтых свеч и лампад. Плывет к потолку синий дым темьяна, шелестят лестовки, шуршат шелковыя шали, старинные сарафаны женщин.
Над всем встал суровый староверческий напев:
– Христос воскресе из мертвых,
Смертию на смерть наступи
И гробным живот дарова.
… … … … … … … … … …
На хорах, откуда разрешается посторонним смотреть и слушать, у леваго окна сидит сегодня необычная публика.
Молодой человек в английской форме, две дамы в белых косынках и реалист.
Они не отрываясь смотрят вниз. Лица у них ласковые. Изредка делятся впечатлениями. Их радует неведомая ранее красота старого обряда, умиляют люди, умеющие так стильно молиться.
Оба клироса вышли на сход во второй раз. Запели «Пасху».
Мальчик-канонарх выкликает гласы и запевы, а хор сурово и вместе радостно отвечает:
– Да воскреснет Бог и разыдутся враги его…
– Пасха священна намо дэнэсэ, Пасха таинственная, Пасха весечестэная…
– Сий день иже сотвори Господь возрадуемся и возвесэлимся в он.
Сильный мужской голос, странно вибрирующий, запевает:
– Пасха кра-а-сэ-э-на-а… Пасха Господэня Пасха…
Протяжно, дружно водя голосами то вверх, то вниз, спели последнюю стихиру:
– Воскресэния дэие и просветамося торжествомо, и друго друга приимэмо. Рцеми братие: И ненавидящийхо насо простиме веся воскресэниеме. И тако возопиемо: Христосо воскресэ из меретовыхо, сомертею сомерте поправо и сущиимо во горобехо живото дарова.
А разойдясь по клирасам, снова монотонное:
– Христос воскресе из мертвых, смертию на смерть наступи…
Реалист, из компания наблюдающих с хор, в увлечении перегнулся через перила. Брови у него удивленно приподняты, а губы поминутно расплываются в улыбку.
Он музыкант, и староверческое пение ему кажется диковинным. Впрочем, все происходящее ему нравится, и под конец он уверенно по-староверчески гудит «Христосо Воскресе».
К компании подсаживается молодец в пиджаке, подстриженный в скобку.
Каждый раз, как молодой человек в военной форме обращает внимание своих дам на какую-нибудь затейливую особенность гласовых мелодий, молодец в пинжаке шепотом, но обстоятельно разъясняет:
– У здешних христиан пение оновое, иначе – хомовое, раздельноречное, а у приемлющих священство – праворечное. Однако и то и другое две ветви одного древа…
– В Москве будете, побывайте на Рогожском, там тоже поют до чрезвычайности…
В моленной служба к концу. Гаснут свечи. Сумрачно. Отпели последнее «Христос Воскресе».
Звенит кандия. Плавно, все как один, касаясь руками подручников, кладут люди исходное начало.
Чинно склоняются черные силуэты мужчин в долгих кафтанах.
Снова полна церковь шепотом молитв, шорохом лестовок, шелестом шелковых сарафанов и шалей.
Долго потом звучит в ушах:
– Христосо Воскресэ изо мэртавыхо,
Сомертею на сомертэ наступиво,
И гробнымо живото дарова.