Над снежными еще полянами разносится по северу переливный, частый звон Светлой недели. Но уж начали синеть снежные сугробы, и таят они под собой вешнюю воду, холодную и чистую. А там, в сердце России, далеко сошел снег, подсохли дороги и скоро начнет сквозить бледная зелень дерев. Хорошо в эту пору в Москве на окраинах. На шестой неделе поста пришлось нам быть на знаменитом Рогожском старообрядческом кладбище. Собственно кладбище не так велико, бóльшую часть громадного участка земли, носящего это звание, занимают храмы, училища, богадельни и т. п. здания.

Рогожское кладбище – центр поповщины для всей России.

Мы, с нашим спутником-старообрядцем, присели на крыльце величественной многоярусной колокольни, возносящей вверх золотыя главы. Солнце клонилось к закату, зажигая червонными бликами купола и кресты, распростертые в синеве небесной свои перекладины.

Слева в зимнем храме шла служба.

Там снопы желтых, льющих медовый аромат свеч горят перед древними ликами в золотых кованых окладах. Трепетно переливаются и мерцают драгоценные камни. От узорных нимбов свисли вниз жемчужные рясна.

Тускло блестит парча тяжелых облачений. Над опушенной мехом жемчужной шапкой архиепископа склоняются рипиды. И под бряцание кадил в струях ладана поднимается над темными рядами молящихся двуперстно благословляющая десница.

На высоких аналоях шелестят расписанные золотом и киноварью страницы пудовых крюковых книг и мерно, торжественно унылыми аккордами несутся звуки древнего знаменного напева.

– А что было раньше? – заговорил наш спутник. – Так ли было лет десять-пятнадцать назад? То ли видели наши деды и отцы?

И рассказал он нам грустную повесть.

Была тогда такая же весенняя радостная пора – последние дни Страстной недели.

Так же радовались люди ожиданию великого праздника возстания Солнца праведного.

Сумрачно было только в древнем благочестии.

Гонительное было время. Умирал в ссылке митрополит Амвросий. Старообрядческое духовенство преследовали и травили без устали. Запрещены были службы, и на Рогожских храмах висели печати.

Настала ночь, которую сладкоголосый поэт Дамаскин славословит в своем каноне как священную, светозарную и светоносную.

Христова ночь.

На окраине Москвы, в одном из глухих переулков, под самой крышей дома богатого купца шла тайная служба.

Наглухо были закрыты и задвинуты ставнями окна, а у ворот на всякий случай поставлены караульные. Могли прослышать и явиться власти.

Пришлось бы хозяину расстаться не с одной сотенной, а попа ожидал острог или ссылка. В горенке, где совершалась служба, и в прилегающем к ней помещении было много народу. Службу правил молодой священник Евтропий. Его с трудом разыскал для праздника хозяин и «под рогожкой» привез его накануне.

Отпели канон Великой субботы. Зажгли свечи и начали пасхальную службу. Тропари и ирмосы канона справили по уставу с припевами и только начал священник: «Аще и во гробе сниде безсмертие» – как с улицы донесся звонкий стук в ворота.

Послышались громкие голоса. Внизу гулко затопали по половицам. На чердаке по лестнице кто-то бежал. Все поняли, что нагрянули власти. Поднялась суматоха.

В моленной торопливо гасили свечи и рвали со стен образа.

– Не отпирай покудова, – кричали вниз. – Дай попа ухороним!

Никто не ожидал, что в такую ночь потревожат, не дадут встретить праздник.

Снизу вопила какая-то женщина:

– Батюшку прячьте, батюшку берегите!

Священник в ужасе метался по комнате.

– Одевай, батько, кафтан, – с трясущимися губами кричал хозяин, – встаньте которые в дверях поплотнее – авось успеем!

Но уж было поздно. Близко стали слышны шаги и бряканье оружия. Столпившихся у входа быстро оттеснили. В дверях стояла полиция.

– Взять попа! – скомандовал пристав.

В паническом ужасе бросился священник в боковую дверцу, ведущую на чердак. Квартальный за ним… Мешают Евтропию бежать парчовые одежды, заплетаются ноги. Вот сейчас запнется и свалится.

Перескочил еще через балку. Больше некуда… Перед глазами слуховое окно…

В безумии ужаса, не разсуждая, вскочил он на подоконник.

– Господи прости!.. – громко крикнул.

И бросился вниз.

Взметнулась епитрахиль, звякнул крест, парча блеснула…

Разбился Евтропий насмерть.

Около распростертаго на камнях священника в белых рясах собралась толпа. Рыдали одни, а у других мрачным огнем загорались глаза. Судорожно прижимали они к сердцу два перста, словно клялись в чем.

Квартальные составляли протокол о причинах, вследствие которых «вышеозначенный лжепоп Евтропий» не мог быть арестован.

А он лежал, раскинув руки, и кровь от виска струйкой вилась по белому подризнику…

– Я тогда еще невелик был… Об эту пору, весной все было, как сейчас вижу, – закончил наш спутник.

Он поник головой.

И в серебряной бороде блеснула слеза.

И вдруг гулко загремели над нами колокола. Из открытой двери храма торжествующе донесся унисонный напев.

Снова проглянуло солнышко, затянувшееся было облачком.

Все это так, но ведь, идя на костер, сказал Аввакум, что каждая капля крови мученической и каждая щепочка и золинка от костров, на которых жгли доблестных богатырей духа, как зерно, дадут урожай сам-сто и сам-тысяча.