Поется на тот же голос, что и старина

о князе, княгине и старицах.

Старина скажу да старопрежнею

И былинá спою да быль досельнею.

И от моря было да от синего,

И от того роздольица широкого

Да все стоит пустыня богомольная.

И во той пустыни во прекрасные

Да тут и жило сорок царских дочерей,

А их ведь сорок девок вси Давыдьевны,

Вси Давыдьевны да вси родны сестры.

А у их та Снафида молодехонька,

Да зеленым Снафида зеленехонька.

В она вси начáла ладно справила,

Она часы, каноны в ряд управила,

Завела себе да друга милого

И молодого Васеньку Чурильевича.

А и станет Васенька на правом крыле,

А и Снафида свет она на левом же.

А и нать бы смотрети все на Спасов лик,

А Василий свет на Снафиду гледит.

А и нать бы молити на пречистой лик,

А Снафида свет на Василья гледит,

А и нать бы петь: «Осподи, помилуй нас».

А Давыдьевна спела: «Васенька, сердешной друг,

Коли тебя не вижу, так и быть не могу,

Ише кипит у моя да ретово сердце».

А тут ей брал Василий за праву руку,

Он водил Снафиду круг золотой вербы,

Да они круг зеленой повенчалисе,

Да во прекрасные пустыни солюблялисе.

Тут узнат Чурилья да игуменья,

Она та жа маменька Васильева,

А сревит Чурилья зычним голосом:

– А уж вы гой Снафидины сестренницы.

А вы подите-ко да во темны леса,

А во темны леса да во дремучие!

Наживи'те у змеи да ереснá зелья,

А ереснóго зельица багýльнего!

А недолго сестренницы сряжалися,

А походили они да во темны леса,

И во темны леса да во дремучие,

Наживали у змеи'шша ереснá зелья'.

И во та поры Чурилья-свет игуменья

А пива, меды она россы'тила,

да ересного зелья насолóдила.

И она шла ко Снафиды, низко кланялась:

– А ступай-ко, Снафидушка Давыдьевна,

А ко подносу поди да всё ко медному,

А ко стокану поди да ко хрустальнему.

Да выпей, выкушай да пива пьяного,

А пива пьяного, меду стоялого.

Ише тут Снафида не ослышалась,

А она крес кладет да все стокан берет,

А выпиват стокан да за единой дух.

А у ей ясны очи помутилисе,

А у ей белы ручки опустилисе,

У ей резвы ножки подкосилисе,

А и пала Снафида на тесовой пол.

А и во та поры Чурилья да игуменья

И она шла к Василью, низко кланялась:

– А доступай-ко, Васильюшко Чурильевич,

А до подноса поди да все до медного,

А до стокана поди да до хрустальнего.

А выпей, выкушай да пива пьяного,

А пива пьяного, меду стоялого.

А и тут Василий не ослышалсе.

А и крест кладет да он стокан берет,

А выпиват стокан да за единой дух,

Ино охте мне да ростошнехонько!

У его ясны очи помутилисе,

У его белы ручки опустилисе,

А и резвы ножки да подкосилисе.

А и падет Василий на тесовой пол.

… … … … … … … … … … … …

А понесут Василья на крутых плечах,

А молоду Снафиду на белых руках,

Схоронили их да у синя моря,

А у синя моря да у широкого.

Положили их да на высок угор,

А на высок угор да на окатистой.

Росцвела на Василье золота верба,

На Снафиде яблоня кудрявая.

У их кореньё с кореньем соростаитсе,

У их ветьё с ветьём соплетаитсе,

У их листок со листком да солипаитсе.

А и были люди – миновалисе,

А их звали, величали – забывалосе.

Про Василья, про Снафиду старину поют,

Как бы синему морю на утишенье.

А тихославной Двины да слава до моря,

А студеному морю слава дó веку.