Опять было. Красные части стояли на луговом берегу, а город за рекой под белыми. Выгодное у белых оказалось местоположение, возвышенное. Особенно задорились красные на монастырек, что над самым городом на холме красовался. Занять бы такую позицию, вся бы заречная округа красная стала. А у белых хлебом скудно; и монашки монастырские ждали-ждали от благодетелей жертвы, да и жданки съели. А красных ужасти как боялись.

Исправник заявил монастырскому собору – стогодовалым старицам:

– Назначаю в обитель пятьдесят человек охраны из добровольческого батальона.

Девятипудовая мать Канделябра и кривая мать Флегмония завопили:

– Батальона не допустим нашего девичества растлить!!!

– Ах вы, песочницы! Ах вы, мухи могильные!

– Все равно: мы девицы-отроковицы, хоть и долговременные!

Слово взяла игуменья:

– Ты мне вот что скажи, ваше высокородие: кормить твоих солдат кто будет?

– Как кто? Монастырь.

– Поди-ко постукайся!.. Пущай нас угодники соблюдают.

– Это, конечно, дешевле; но тридцать человек принять вы обязаны. Монастырь пункт стратегический.

Пришлось матушкам на своем скудном иждивении пятнадцать человек (уступил исправник) охраны содержать.

Сущие лодыри, охрана эта, днем еще посидят-позевают у ворот, а ночью все караулы те же черноризницы несли. Конечно, на случай тревоги охрана спала при оружии.

Вот в глухую ночь пристает под монастырь лодка, нагружена мешками. Из лодки вылезла баба большенного роста, замотана платками. Караульщица хотела было ударить набат, но баба начала честь-честью креститься и кланяться на обитель. Караульщица расхрабрилась, подошла поближе.

– Что за мешки? Откуда ты, тетка?

А баба ей шопотком:

– Тише, матушка! Я для обители провиант привезла, бараньи туши, хлеб, сахар головами. Не кричи, а то нахлебники ваши отымут у вас.

– И то отымут дармоеды. Откуда провиант-от?

– От благодетелей, велели раздать по секрету матушкам. Для того ночью и послали.

– Правильно и сделали. Опивают и объедают нас наши охранители.

– Ужо, матушка, после потолкуем. У вас где охрана-та ночует?

– В каменном корпусе. Вверху охрана, внизу старухи.

– Ты мне подальше от охраны покажи местечко. Я туда стаскаю мешки; то уж ваше будет, на свету и разделите.

– Ты мне сейчас надели сахарку фунтиков пять да муки белой. Наши чернохвостницы делить будут – дак и без зубов и без волос останешься.

– Вот и стой карауль, чтобы никто не увидал. Я провиант повыгружу, тогда тебе покажу, который мешок ковырять.

– Что мне стоять, я в келью за кулечками сбегаю. Только ты, баба, тихонько носи. Наши старухи, как собаки, чутко спят, а солдаты все с ружьями и с левольвертами.

Десять ли, двенадцать ли мешков приезжая баба в монастырь заволокла, под колокольню поставила, привратница с мешками летит.

– Сыпь скорее, на грех проснется кто…

А баба кругом осматривается:

– В этом корпусе охрана-та спит?

– Все жители тут до единого человека.

– Выход из дому один?

– Для обоих этажей выход один. Эво-де дубова дверь.

– Окна за решетками?

– Старинны решетки литые в обоих этажах. Да ты, баба, не стесняйся: чем меня наградишь, то между нами останется. Я секреты хранить умею. Вот мои кулечки. Сюда мучку, сюда сахарок.

Баба на кулечки не глядит, а бревно у крыльца призняла да дубовые двери в дом и подперла: не вылезти теперь никому. Говорит привратнице:

– Развязывай провиант скорее!

Старуха дернула за веревку, а оттуда – красноармеец с усами с черными. Вот дак сахар!.. Заверещала было не по-хорошему, но тут и остальные десять мешков ожили, развязались, десять парней-удальцов выскочили, из лодки пулеметы выгрузили, заняли монастырь. Всеми командует та баба, которая их сюда волочила. Платки сняла, оказалось – это красный комиссар был переряжен.

Охрана постреляла было из своей западни, да окошки не в ту сторону. Патроны вышли, утром сдались.

Город и весь берег к вечеру советские стали. Кто станет противиться, коли главная позиция оказалась красными занята.