Слово о Горьком составлено на словесно-речевом материале, собранном от северян в 1934–1936 годах. Слышанное из газет и книг неграмотные, но поэтически одаренные люди отобразили по-сказочному своеобычно.

«Посылка за Горьким» слышана от Томилова, крестьянина Пинежского района. О смерти Горького говорила А. В. Щеголева[148] (Сумский посад.) Следует также упомянуть С. И. Черную и Колычева (город Архангельск).

Почему этот человек назван Горьким? Потому что его слово царям было горько и они Алексея горькой смертью стращали. Потому что он с горестью жизнь начинал, прискорбным путем ходил, полынный хлеб ел, горькую воду пил.

Был бедных людей рода и колена. Не в радости начался и родился. Мати Алексея приносила, горше чаицы морской возопила: «На велико ты терпеньице удался!» Горького бабушка ростила. Первые шанежки вынет, завернет, Алеше тащит: «Ешь, дитя, чтобы не увидели». Он на улку выбежят, всем ребятам даст шанежки откусить. Бабушка чай пьет. Он скажет: «Ты уж чашечек пятнадцать выпила». – «Полно ты! Я тихо пью». В робятах был сдумчивый такой. Рано книги пытать залюбил. Люди смолоду – наряжаться да дичать, он – учиться самоуком да писать. Бабушки не стало, в наймы пошел. Ест квашеные поскребки, спит на голом полу с собаками. Рубаха в заплатах, колени наружу, портянок не стираны, рукавицы розны, пальцы отмерзли, подошвы отпали. Все не по своей воле, все не по времени юности.

Могута была с юности надсажена, жилы вытянуты, а он не любил стонать, мужески терпел. От нужды убежал, от болезни не мог убежать. Горький смолоду зачал о рабочем человеке радеть и промышлять, смолоду восстал на царя смело и небоязненно. Другой бы в книгу да за справкой, Горький все давно знает наизучь. Он смала чтó узнал, то навек. У кого такой памяти нет, дак уж не вложишь. Народ говорит:

– Коль парень мудрой, весь день проговорит напамять… Царя, толкует, не надо… Разве экой жорнов стопудовой спихнешь?!

Горький не велит бояться:

– Не запугивайтесь! Что вы теперь не на управлении, и то теперь до времени. Придет пора – ударит и час!

Народ был недвижный прежде. Им надо посоветовать. Горькому верят: он сам горе хлебнул. Тут власть зашевелилась: «Горький крамолится на царя». Орла Государственного змеем двуглавым зовет. Стали дозирать пути, которыми Горький ходит, велели таких людей имать. Он от многие беды побежал на западные страны, как пчела от дыму улетел. В России жить – надо замок висячий на губы. Горькому молчать негоже. Ушел невесел, кручиноват: вернусь, когда время позовет.

Из страны в страну, из города в город ходил до старого Рима. Остоялся у теплого моря, на путешествии к черным державам. Тут море соленое; подворье поставил на острове и пальмы вкруг него. Тут жил, умом на родине летал. Телом далеко сидел, разумом нами. Жил в чужом языке, дорожил русской речью. Питался от книг: писал, чтобы не смущался трудовой народ и врагу не верил. Раз в неделю пароход придет, письма привезет да книги увезет. Тех держав начальники поставили негласну охрану, чтобы Горький с рабочими людьми не сходился и сам бы в смуту не пришел. А буржуазии невозбранно было увещевать пришельца к свои прелести. Но, услышав колкие ответы, она отходит с удивлением.

Слава Горького далеко носилась. Царь послов посылает: «Похвали нашу державу, тогда отпустим все грубости, пожалуем чином и деньгами». Горький послов с надворья спровадил, ни на очи не пустил:

– Подьте, да опять ко мне с глупыми разговорами не ездите.

…Живет, свое дело правит, а уж гортань пересохла в черных ветрах от дум да печали. Тут день за днем, как трава растет, год за годом, как дождь идет. В Северной земле стало не по-прежнему. Ленин да Сталин доспели пир на весь мир. Бежат люди к Москве, как дети в материнскую пазуху. Там будет пир-столованьице. Пошел стол навесело. Зачали люди хвастаться. Ремесленны люди – своим трудом, чернопахатны крестьяне – урожаями, рыболовы хвастают промыслом, ученые люди – науками, корабельщики – дальним плаванием. Товарищ Сталин их послушивает, вдоль по лавицам высматривает:

– У меня от всякого колена гости созваны, от всякого сословия люди собраны, только не вижу за столом Максима Горького. Я новых друзей наживаю, а старых не утрачиваю.

Ему отвечают:

– Носится та слава, что живет Горький на путешествии в жаркие страны. Поставил подворье на острове, тут море соленое и пальмы вкруг него.

Тихий ветер веет, Сталин говорит:

– Подайте лист и чернила: «…У нас не по-старому, у нас не по-прежнему, на деревьях начал лист разметываться. Теперь не молчится никому. Тут и вас надо…»

Сталин скоро пишет, скорее того запечатывает. Посылает гонцов по Максима Горького. Сказывать скоро, итти долго. Шли… да край моря дошли. Тут приправный пароход дожидается. Красны флаги подняли; плыли семь дней, завидели остров и подворье каменное и человек под деревом стоит. Горький вышел смотреть, которого царства пароход пришел и которого племени люди…

Бесценное письмо скоро распечатывает, скорее того прочитывает. Сталина руку узнал, сладко принял. Был блеклой, одним часом сделался румяной.

Садит гонцов за стол, поит, кормит, спрашивает:

– Видел я небо четыре года тучами покрыто, как досками заколочено.

Гонцы говорят:

– То германская война.

– Видел звезду на Севере сияющую, пять лучей испускающую великих.

– То наши Советы посреди держав, как в небе звезды.

Горький говорит:

– А в здешних краях у богатых мыши с хлеба опухли, а народ с голоду мрет… Я вас все ждал. На дороге стоял. Каждый день про вас все думал, устал порато.

Тут заходит на пароход, побежали в Советы. Остров опустел, подворье пало, пальмы повяли.

Царская власть Горького не любила, чести ему не творила. Вождь народов сам на пристань вышел поздороваться. От его голоса на море волны стали и корабль закачало.

…Тут дела идут, как гусли гудут. У большой семьи много и работы. Горький за людьми, как садовник за садом ходил. Молодежь любил: молодые всё с радости делают. О, как он жадал людьми, которы к свету рвались! Словом и делом пособлял. Не то что нукал да дакал. Не льстил, не потакивал; скажет – как в сердце тебе вся земля наша сердцем весела. У нас всяк над своим делом радуется. Сталин человека на высоку степень подымает. Вся страна чести себе добывает. На Сталина глядите, навыкайте от него… Беда там, где печаль и тщеславие. Беда тем, кто ветры пасет и за тенью бегает…

Прежде горе было малограмотным, на веку-то много вытерпит, а высказаться нéкак. Так землей и западет. Много острых умом беспамятно умерло. Горький таким списывать жизнь велел. Баб книги писать заставлял:

– Баба-мученица, пой теперь да говори, пой да говори! Высказывай сердце свое. Не тужи, что грамотой недовольна: читатели сами добавят.

У Горького была щедрая рука, для всех открыта. Как не было денег – не срамился. Стали деньги – не хранился. Делился любовно, дарил с пространством сердца. Целый день на всех стол да скатерть. Другие жмут кошелек: деньги есть, дак кажду копейку под свой палец подгибают. Горький не едал, не пивал один. Откуда идет – ребята со всех дворов за конфетами.

Горький возрастом был велик, сух телом; брови нахмурит… Подумаешь, медведь – старик-от… А из глаз как зори утренние! Взор острый, разум быстрый. Другие при старости придут в нечувствие, мыслями утолстеют. Горький до смерти сохранил смысл цел и разум здрав.

Годы проходят, как гуси пролетают. Сколько дел исполнено, вдвое-втрое задумано. Горькому недосуг умирать, но тише вешней воды, ниже шелковой травы приходит смерть, и Горький с белым светом запрощался:

– Прости, Иосиф Виссарионович с твоима товарищами. Прости, рабочий народ с заводами и ремеслами. Простите, крестьяне-чернопахатны с полями и деревнями. Прости, мать сыра-земля и все, на тебя живущие!

Хорошо было с Горьким красоваться, тяжело провожать в необратну дорогу, горько сказывать жалимую причеть:

День пошел в гости к вечеру, Горького положили в стену на спокой.