Этот «сказ» о Ворошилове и Буденном представляет собою сводку маленьких рассказов, афоризмов, слышанных и записанных мною на Севере, в районе Архангельска (лесопильные заводы) в 1928–1934 гг. от участников Гражданской войны.

Исторической точности, последовательности, перечня всех героев того времени искать здесь не приходится. Отдельные свидетели славных походов дают свои наиболее яркие впечатления, даже отрывки впечатлений.

С точки зрения фольклора интересней было бы предложить этот материал в чистом, сыром виде. Но архаическую композицию фразы в северном говоре трудно воспринять широким кругам читателей.

Германска война долго стояла; люди по городам в лаптях забегали. Революция пошла. Соседни державы рука за руку связались, на нас навалились. Польша завертелась как корабельной бот. Други' подъехали.

«Наделите-ко меня Черным морем или Белым…» Напасть за напастью, генерал за генералом. Крым из рук удернули и Сибирь урвали. Неможно отдуться!

Взялся человек на имя Клим Ворошилов, другой Буденной Семен. Оба от Ленина и Сталина неотступны. Люба работа была – на конях храбровать. Ленин говорит: «Ты, гроза, грозись, мы друг за друга держись.

Поди, Буденной, испугай белых. Клим Ворошилов, стукни генералов. Там наши товарищи за решеткой помирают голодною смертью».

Ленина речи Буденной на ус берет; и Ворошилову эти речи светлы и хороши.

Буденной – как ястреб, не толстой, а красной, сухой, мужественной, широко костьё. Смолоду привык на лошадях. Где он есть, дак уж тут песен!

Постатной Ворошилов да Буденной шапки-заломашки наложили, в солдатские шинели оделись. Троцкий говорит: «Надо для страху эполеты». – «Эполетов не хотим! Трись ты эполетами!»

Поскакали на конях, только сабли блестят: «Кто хочет в Крым купаться?! Старых генералов на табак молоть!..» Молодежи навалило – голос в голос, волос в волос, и дума одна. Худо ли с Ворошиловым да с Буденным в глазах!

Сначала начальства-то страшились: в походе идут впереди, оружьем опоясаны, заслуги на грудях бренчат… А дале расслушали, что веселы да певки. Петь мастера и воевать мастера. Ночью со всеми у костра привалятся, у самих папирос мало, а людям наваливают: бери да кури.

И спали так, человек подле человека. Ружья прочь – да и спим.

Постатной Ворошилов да Буденной неделями с плеч не складывали одежды. Примокнут да припотеют. А их ни грязь, ни снег не держит – все идут да едут. У Ворошилова конь умной, ступиста лошадочка, на картинах она есть. Поначалу не ела, все в домашную сторону глядела. Ворошилов чего-то пошептал, из ладони напоил. Лошадка с того разу заела.

Кони летят во весь мах, ворошиловской уж оббежит. Как птица раздваиват воздух. А то начнет выхаживать, голову-то выгибать на ту сторону да на другую. Ворошилов узду снимет, конь голову в охабочку подаст. Разговор-то весь понимал. Хозяин с ним разговариват да разговариват, дак выучил.

Умны были в Первой Конной лошади. Той весны – не помню, какая река – налилась велика. Мы пулемет в лодке везли. Воронуха кобыла рядом плыла. Лодку качнуло, опружило. Мы заревели: тонем! Лошадка на гору выплыла да в лагерь прибежала, ржет. Товарищи догадались, побежали на реку. Нас мимо несет. Переняли живых. Вовсе в воде были, только рот хранили.

Весной да и осенью воды нас обидели. Весной реки велики, осенью – дождь да грязь до полголяшки. А командиры – все вперед да вперед. В полночь команда:

– По коням, ребята! дождь идет хор-р-роший!

…Опять летом – вспеклись, из каждой канавки водички попробовали. Командиры шутят:

– Ребя! распивайся потолще!

– Хм… С воды пьян не будешь.

К Черному морю идем. Там нас вина виноградны дожидают!

Ну а до виноградов-то наравне с нами едят годовалые житники, хлебают троеденную кашу:

Буденный посвистывает, Ворошилов приговаривает. Кони удилами позванивают – им весело итти.

Южными городами шли, барыни за нашими начальниками гонялись, как сомошеччи. Увидят, что по улице скачут, дак на след-то не могут насмотреться. Оба ни одну не разорили, ни тот, ни другой. И нам шпанить не дозволяли.

Ворошилов тогда был легонькой – недосуг тела наводить. Теперь, по картинам-то, помягче стал. Туго всегда подпояшется – не залезешь, ветер!

У белых было все чужое, все в людях выпрошено. По всей Европе хожено да прошено. Свое-то всё растеряли да разволочили. Они любили бы поплотнее влепить когти, да не дали красные.

Кабы Европа пароходов не подала, белые бы в море сунулись. Так их Конна армия перепугала.

Ихний главный генерал ехал из Киева в Одессу. И ему повиделось: конь с лесом наровень, на коне Буденной. Генерал умарался, а Буденной: «Еду к морю!»

Этот генерал или другой потом в нерусских газетах писал: «Ленин нас как с саней срывал[146] щепу. Лучше бы нам сразу упороть в Европу!»

Товарищ Ворошилов, да Буденной, да Фрунзе с барышом в этот поход сходили. Брались упромыслить пятьдесят городов, а взяли все сто.

Эти походы отошли, пришло домостроительство. А державы есть еще около, матюкливы таки, продувны. Литвинов туда ходит ругаться. А на Ворошилова вся охрана сдана – не спи, слушай: не шарконет ли кто где саблей.

Клим Ворошилов – помогательное имя. Одного рабочего за границей схватили в тюрьму. Он и завопил Ворошилова. А у Ворошилова приказ: «Где ака обида, будите среди ночи…» Поскакал добывать товарища. Стучит в немецкие ворота: «Пустите для переговоров!» А те: «Брось ружье: нас прежде войны сожгешь!» – «Воины не ходят без оружия!» – «Вот горе с тобой! Потушить бы тебя, дак канители не обраться. Ужо ладно. Стой, где стоишь. Сами тебе вынесем его…» Высвистнули того товарища в ворота: «Знал ты, кого вопить…»

Я насмотрелся Клима-то Ворошилова на параде. Кремль-то крашеной, башни, выходы, флаги, песни, музыка!.. Конна армия в сбруе с ружьями и со всяким боем идет. Конь коня лучше, молодец молодца удалее!

Уборы позванивают, удила серебряные…

У Ворошилова конь как снегу белого, летит во весь мах, а он сидит – масла на голову поставь, не прольет.

Безголовы автомобили – и те на него глядят: повернулись в его сторону, как утки-коряковки.