Теперь бы мне звонкий, зычен голос

со умильной, со грозной запевкою…

Похвалить бы племя крылатое,

небопарную[142] природу соколиную.

Напеть бы им здоровья великого,

им долгого веку протяжного.

О, честные советские летчики.

Дорогие, любые товарищи!

Подымайтеся выше всех:

на вас служба наложена краше всех!

… … … … … … … … … … … …

Лежит пустыня полярная,

место темное, самогрозное,

человеческому роду непроходное.

Над нашими морями полунóчными

по зимам горят сполохи негасимые,

по летам – заря поздновечерняя.

Дрогнула льдина,

тороса подломились,

снега опустились,

ручьи покатились…

Поет пустыня поморская

утичьими голосами,

человеческими словесами.

Встречает самолеты поднебесные:

летят желанные, летят долгожданные,

наши милые, советские летчики!

Их Сталин выняньчил,

вспоил, вскормил, выучил,

до полного возраста,

до крепка ума-разума.

У них тóрна, широка дороженька!

У них многая вольная,

воля довольная,

через лес,

через поле,

через синее море.

Они ходят-похаживают,

дороги не спрашивают.

Высоко подымаются,

далеко напускаются.

Дождем умываются,

облаками утираются.

С моря на море самолеты перелетывают,

вести-радости по народу перенашивают.

Еще эта птичка рукодельная,

натодельная птичка одномедная,

берея[143] морскому зверю промысловому.

Ловея она трепущей сладкой рыбице,

избавленьице помору промыслóвщику.

Кто в отнóс попадет,

самолет того найдет.

Соколóм налетит,

под крылом унесет!

… … … … … … … … …

У Севера серебряные кудри.

По кудрям Севера дарили,

белопарусный кораблик подносили.

Седой Север с лавки не вставает,

со снежных кудрей ледяную шапку не снимает.

«У нас этого дару и дома довольно.

Великого Мерзлого моря

деревянной ложкой не учерпать».

Сталинские гусли зазвенели,

самолеты на Север прилетели.

Седой Север с лавки вставает,

со снежных кудрей ледяную шапку снимает,

многолетно Сталина хвалит:

«Самолеты – дар неоцененный,

неготовыми дорогами полéтят,

ледяную силу обломят,

самогрозную пучину одолеют!»