Далее приводятся записи более поздние (преимущественно 1928–1934 годы) и более фабульные по характеру.
Весь этот материал не объединен в целостную эпопею, потому что работа по собиранию не закончена.
Этот более поздний по времени материал о Марксе, Ленине и Сталине добыт также, главным образом, от северян (архангелогородцы, пинежане, олончане), но не всегда на месте жительства, а и в Ленинграде, Москве, по Ярославско-Архангельской, Октябрьской, мурманской железным дорогам.
Так же как и вышеприведенные сводки кратких высказываний, большинство предлагаемых эпизодов представляет собою устную, легендарно-сказочную биографию наших вождей, естественно возникшую параллельно книжной, исторически точной.
Слышанное из газет и брошюр в понятии и памяти людей «неписьменных», но талантливых и любознательных преломляется иногда очень любопытным и неожиданным образом.
Богатейший материал по линии поэтической интерпретации книжно-газетных фактов дали мне: Т. И. Томилов, уроженец Пинежского уезда Архангельской губернии, мастер живого слова, песенник и сказочник, и его сестра Соломонида Ивановна Черная, также человек исключительной одаренности. Живя более десяти лет в Москве, Соломонида Ивановна сознательно хранит культуру народного поэтического краснословия. С трудом разбирая «гражданскую» печать, Соломонида Ивановна является подлинным художником разговорной речи. Не умея писать, она прекрасно рисует.
С благодарностью упомяну также А. В. Щеголеву[138] (Пертозеро, Сунский район Карельской АССР), Попова М. И., Лазарева М. Л., Пустошного, Петунову А. Р. (г. Архангельск); Подрухина, Туголукова (Мезень); Лыткиных, Кобылиных (Пинега); Колычева, Перфильева (Устюг Великий) и многих других, имен которых не знаю.
Упомянутый Т. И. Томилов, от которого я слышал, например, ряд рассказов о детстве и учебе Ленина и Сталина, очевидно, буквально понял такие выражения, как: «Ленин и Сталин – лучшие ученики Маркса». Отсюда понятны подробности быта марксовой школы, где на партах сидят будущие вожди народов.
Как на источник своих рассказов, ссылался Т. И. и на какие-то «майские номера» (газет).
Такие рассказы, поэтически претворяющие слышанное или читанное, как недавно возникшие, не вошли в репертуар многих сказочников. Да и сказатели приводимых текстов отнюдь не считают это сказкой.
(От Т. И. Томилова)
Другие профессора говорят Марксу:
– Напрасно воображаете! Народы еще и в думушке неводят, чтобы царей уволить. Вам еще пятьдесят лет ждать.
Маркс говорит:
– Пятьдесят лет?! Мало, вовсе мало! Мы сто пятьдесят лет работать приготовились.
Германцы говорят Марксу:
– Сто лет пройдет, тогда тебя народ послушает.
Маркс говорит:
– Ведь не у всякого народа голова-то глиняна. Иные и через пятьдесят лет позовут.
Ленин родился, Маркс стал радоваться о нем, стал ждать его. Письма посылал Ленина родителям:
– Володю смеряйте ниткой от катушки и пошлите ниточку мне в письме. Я узнаю, велик ли вырос.
К Марксу поступать по многу дней ходили. Кому до самого дела надо, Маркс тех выбирал. Ленин пришел. Маркс говорит: «Послезавтра зайдите». А Ленину ночевать негде. Ушел домой, может – верст двадцать.
В показанный день является. Маркс говорит: «Сейчас обедаю, вечером зайдите».
А вечером сам Ленину навстречу выбежал на нижнее крыльцо:
– Прости ты меня, старика, я твое желание испытать хотел!
А учиться Ленин стал, Маркс ему перво слово в тетрадку напишет, Ленин дальше сам знат.
Ленин писать учился, чтó напишет – Марксу проверить снесет.
Молоды-то тетрадочки Ленина все марксовой рукой правлены.
Есть, показывают за стеклом.
Ленин сидит, пишет в кабинете у Маркса, а Маркса дома нет. Ленину и понадобилась небольшая справка. Он к себе на квартиру и сбегал. Маркс воротился, выговаривает ему:
– Ведь у тебя перед глазами мои справочные книги, вот здесь в кабинете.
– Вас не было, как же я без спросу возьму.
…А я вот что читал:
У Ленина был товарищ. Он Маркса ругал, а сам ничего и не читал, хотя был прилежен к науке. Вот ему Ленин десять рублей в долг навязал. Тому отдать нечем, а совесть неспокойна. Говорит Ленину:
– Возьми чем хочешь. Не люблю долгу.
А у Ленина была книга взята из библиотеки, сочинение Маркса. Он говорит товарищу:
– Спиши мне две главы, по пяти рублей за главу!
Тот рад. Списал да и внялся. И себе всю книгу списал. Убедился, стал с Лениным заодно думать.
Это тоже в заграницы было. Ленин худенький портмонетик на лестнице нашел с деньгами. Кабы кожаной бумажник, дак сдал бы швейцару – и все, а тут видит, дело небогато, дак сам по квартирам ходил, на пяты, на седьмы этажи подымался – спрашивал, кто обтерялся.
В котором городе Ленин жил за границей, там жители сказывали приезжающим:
– Не трудитесь адрес записывать. Где всю ночь окно светит, там Ленин и живет.
Ленин-от не спал тогда быват сколько годов. На царя составлял улики, книгу сшивал.
Ленин тогда, чтó лишнее заработает, все по бедным вдовам, по многосемейным разнесет. Он тайно подает, никто не знает, куда деньги деват, его и корят:
– На кого ты зарабатываешь, эстолько пишешь, ночами сидишь?
– Семью кормлю.
– Что за семья??
– Вдова есть, сироты есть…
Это еще за границей было.
Ленину принесли некотору сумму на дело революции. Он схватил деньги да без шапки – в подвал, отдал там погибающей с голоду семье.
– Это тоже дело революции – болящему лекарство дать, голодному кусок в рот положить. Ребята-ти выростут, они с процентами революции вернут.
Маркс писал в Россию:
– Посылаю вам доверенного человека…
– По чему его будем узнавать?
– Он со звездочкой придет.
…хорошу погоду богаты гуляют, а бедны в дождь. Туча накатится, Ленин и выйдет. За ним бедной народишко и бежит, звездочку эту видят.
Генерал с Лениным на тротуаре встретился, звездочки забоялся, в грязь соскочил… может, взгляду испугался.
Теперь в Ленина память звезду ту носят на сердце.
Ленину надо попасть в Россию, а война перегородила. Солдаты говорят:
– Мы тебя всем войском в пазухе унесем.
Николай с одной стороны, Вильгельм с другой стороны посылают солдат воевать. А боев все нету да нету…
Поехали узнавать, что случилось…
А это Ленин. Разнял драку, стоит меж войсками и говорит:
– Браттню вы кровь проливаете! Не в ту сторону воюете!..
С леву руку германские стоят, его слушают, с праву руку российские стоят, его слушают… Война-та перестала.
Ленин скромной был, узнал, что его в главно место приехали приглашать, он в лес убежал, в ельнике спрятался. Его с аэроплана усмотрели, взяли.
Еще в военное время было. Ленин делал доклад, а некий прибывший на собрание прямо с поезда и сидевший рядом с Ильичем товарищ уснул… Члены президиума сконфузились, не знают, как быть. Стали ложечками брякать в стаканах, чтобы разбудить. И Ленин им кулаком затряс, зашикал на них, а сам свое пальто с локотника взял да тому под голову подложил:
– Ему завтра опять на фронт.
…Один парень – деловой, а прошибся сгоряча в ответственном поручении. Его на собрании разгромили, даже хотят билет отобрать… Он стоит на лестнице, глаза уставил и губу закусил…
А с лестницы толпа за Лениным вслед. Ленин сразу обиженного усмотрел, под руку взял, с ним пошел, стал о чем-то советоваться; просит завтра же позвонить, о чем-то напомнить просит…
Тот, виновной-то, из мертвых воскрес.
Ленин умел во пору человека поддержать.
Мы приехали с сибирского фронта.
Днем в военкомате отчитывались, вечером принял нас Ленин. Мы, конечно, подготовились – цифры, справки.
Легко сказать – к председателю Совнаркома являемся, нельзя ударить в грязь лицом.
Приехали, а Владимир Ильич портфели у нас из рук берет, нас на диван усаживает, чаем, ужином потчует.
– Владимир Ильич! Мы доложиться явились…
– Ваш доклад я уж читал, знаю. А вы ведь устали. Делу отдано время, теперь пусть будет потехе час.
Проездом с фронта на фронт должны были явиться к Ленину в Москву два товарища. Оба в одинаковых заслугах.
К Ленину они попали порознь. Один спросил отпуску на три дня, и другой спросил отпуску на три дня… Вечером оба встретились в гостинице:
– Получил отпуск?
– Нет. А ты?
– Я получил.
Обиженный – к Ленину:
– Почему ему дали, а мне нет?
– Потому что он беспартийный, а ты член партии. С тебя много и спрашивается.
В перерыв заседания ответственный, но юный товарищ пушил по телефону заведующего редакцией какой-то газеты за невысылку гонорара на дом.
Ленин cлышит брань, усмехнулся:
– Укроти, господи, лютого зверя, мышь!.. А мы-то, бывало, сами топаем в газетку. Рады, что гонорарий выписан…
Ленин непременно желал помочь вдове умершего за границей товарища. Чтобы та не назвала, не сочла его благодетелем, он придумал ей, что столовался у ее мужа и деньги занимал:
«Обстоятельства не позволили повидаться своевременно с вашим мужем, так уж позвольте уплатить мой должок вам…»
Ленин ехал с завода, подобрал пьяного парнишку-мастерового. Пьяный, едучи, маленько пришел в себя. Ленин у него дознался адреса, до квартиры довез… Там видели, кто привез, внушили дураку-то. Он пить бросил, человеком стал.
На каком-то съезде Ленин с доверенными ходил в сад обедать. Однажды и посадил с собой нищего старика от ворот. Старик ест худо. Ленин говорит:
– Дедко, не унывай, устроим тебя.
А старик:
– Ничего не надо, только поднеси простого рюмку. Привык.
Ленин велел подать, товарищи вознегодовали:
– Какой пример!..
Ленин назавтра и не спросил для старика. Тот и ушел так… Доверенные товарищи и зажалели:
– Нет, уж лучше угостить его!
– То-то!.. Ему восьмой десяток. Он с этим умрет. Ему весело – с людьми рюмку, а один он больше выпьет.
Мы летом Владимира Ильича посетили. Он чаю приказал подать. Я стакан выпил, больше – застеснялся:
– Благодарю, Владимир Ильич, решительно не могу.
А он:
– Я сегодня с приезжими, может, раз полдесятка чай пить садился и еще непрочь, а ты стакан выпил да и – «решительно не хочу».
– Ишь, зимой снят Владимир Ильич, а без высокого воротника шуба-та…
– Это не шуба, пальтишко его давношно… Все не хотел сменить. Ему говорят: «Ваше пальто мастеровой в гости не оденет. Заведите себе шубу енотову. Нынче у любого бухгалтера шуба по моде…» Он слушать не хочет: «Пусть у других по моде. А я надену – ишь, скажут, коммунисты занаряжались… Ленин, скажут, с купца снял да и на себя надел…»
…К Октябрю выдача была костюмов, Ленину принесли шерстяну троечку.
Он говорит:
– Повесьте там в шкапу.
Они и видят, еще прошлых лет выдачи два костюма висят неодеваны. Как повесили, так и висят…
Разруха только что отошла, к Ленину пришли товарищи, спрашивают, нет ли костюма пошикарнее надеть на демонстрацию… Владимир Ильич обрадовался:
– Есть, есть! Новых два в шкафу висит…
Те поглядели и сконфузились:
– Владимир Ильич… нет ли фасона помоднее…
Он удивился:
– А разве другие фасоны бывают?.. Я и не слыхал…
У них всем ландрин выдавали, где Ленин-то работал. Вот товарищам и неловко: «Не можем же мы Ленину ландрину баночку дать…»
Ленин узнал и заобиделся:
– Что я – царь Горох, что меня выделяете?! Подать мне коробочку ландрина! Больше не надо, а мое подай.
…Нагрянули было к Ленину праздные посетители. Заслышал разговоры да смехи – как будешь отказывать?! Пальто насунул, воротник поднял, щетку в руки – да марш коридором… Тогда электричество темно горело, гости думают – с уборкой ходит человек… дали ему убежать…
Владимир Ильич у себя в кабинете занимались, а Митюшка-рассыльной – знаешь, Марьи Федоровны сын – в коридоре. Он даром сидеть не любит, Митюшка-то. Думает: «Государственная личность Ленин, с утра свод законов выполняет наедине в своем кабинете… Какой вид имеет и что происходит?!» Он и любопытствует, в скважину, в замочную:
– Смотрю, говорит, перья и чернила пустуют, дела гербовые брошены. А вождь народа Ленин из бумаги голубка сделал и в окно пустил. Пустил и в простенок скрылся, другого голубя вертит. А на дворе ребята завизжали – поймали! Владимир Ильич им нового кидают. Кинут и спрячутся. А ребята визжат, ловят этих голубков, не могут уследить, кто, откуда бросает.
У Ленина в кабинете три сотрудника было: двое – доверенные лица, третья проста машинистка. Ленин в другой город запоезжал, а канцелярию тут надо оставить.
Доверенные сняли со стены по портрету, говорят:
– Пускай нам Ленин под своей личностью подпись сделает…
Машинистка думает: «И я попрошу…» Сбегала, открыточку с Лениным купила.
При отъезде доверенные просят его:
– Не откажитесь пару слов на память вот здесь…
Ленин и забранился:
– Я вам что – Собинов?! Вы что – барыни?! Может, кудрю отрезать!
Те и ушли по своим делам.
А машинистка видит, что Ленин рассердился, застыдилась, сует свою открыточку в карманишко, попасть не может… Ленин и заметил:
– Вы что?
– Простите… Я тоже хотела вас просить, но не нужно…
– Давайте, давайте…
…Подписал свою карточку на машинистку и руку ей пожал. Она рада-радехонька, а доверенны пеняют Ленину:
– Нам – дак не подписали…
– Вы ребята отпетые, ребята веселые, здоровенные, нисколько вам мой отказ не обиден. А она человек грустный, кроткий, мнительный. Ей нельзя отказать.
Я невеличка была, меня соседка пол мыть пособлять взяла в Совет.
Только в кабинете убрались, Владимир Ильич и заходит. Коробочку с ланпасье мне и подает… Я руку фартуком вытерла, одну конфеточку взяла…
– Все, все твое!
…Ланпасье мы с чаем выпили, а коробочку я в комоде сколько годов храню…
…Этот Василий Никитич служил у нас казначеем. Один сослуживец для какой-то беды вымолил у него на краткий срок крупную сумму… Ни в срок, ни после денег не отдал. Вся беда на казначея пала. Он виноватого ради малых детей пожалел, сам пошел на принудиловку. Принудительны работы отбыл, стал партизаном, тогда еще междоусобна не отошла. На двух фронтах кровь пролил против белых. А Ленин не спал, это дело о растрате обыскал, к себе вызвал Василья-та Никитича, с поклоном на прежню должность просил.
У нас Василий Феоктистович звыше приходского нигде не кончил, а посмотрите, какой музей собрал… Первой маляр был по губернии, а до старости бос и наг ходил. Не подумай, что пропивал: последни сапожонки с ног, пиджачишко с плеч на старину выменивал… Избушку свою, и чердак, и подполье, и хлев, и поветь – все разными редкостями захламостил. И за это во всю жизнь ничего, кроме ругани да смеху, не заслужил. Ни над кем никто нигде так не потешались, как мы над Васильем…
А в революцию Василий Феоктистович к Ленину махнул.
…Ученые профессора сконфузились, что серой мужик музей проводит, а Ленин ему говорит:
– Не обидься ты, Василий Феоктистович, на профессоров. Они из-за многих дел не успели твое дело высмотреть. А нам с тобой по пути. Поезжай домой, я похлопочу.
…Каковой музей так и называется теперь… имени Василия Феоктистовича Кулакова.
Иной раз настолько спешная работа, что и до свету лечь нельзя. Он сидит, не помнит о часах, не смотрит, что ночь на дворе…
Но если с ним работает посторонний человек, Ленин вскоре забеспокоится, что человек устал… Зевает:
– Ну, наработались… спать пора…
Тот убежит с легким сердцем, а Ленин окно занавесит да ночь сидит.
Петунова А. Р. указывает на картину в кооперативе г. Архангельска:
– Видишь на картины, они вместе сидят, Ленин руки сложил, Сталин к нему повернулся… Это ихна последня беседушка.
…У Ленина здоровья заубывало. Сталина каждый день требует. Тот домой к обеду посулится, а и к ужину не попадет.
Последний-то совет весь вечер держали, да и ночь прошла. Оглянулись – утро! Ленин проводить пошел, еще что-то вспомнил, еще остановил. Правой рукой Сталина руку взял, леву ему на плечо положил, последню волю стал высказывать. Часы бьют – они не помнят времени… Полдень стало вызванивать, тогда простились. Эта последняя была беседа. Ленин и помер! – «Я обо всем распорядился».
…Ленин столько трудился…
Про него смолоду опытны люди сказали:
– Из этого парня старик не будет…
Ленина несли хоронить, звезда красна над гробом шла. А как закрыли, и не стала.
…Какой-то ум придет…[139]
И смотришь, какое лицо, и одежду смотришь.
Спит Ленин. Музыка, трубы, гром пушек – ничто не разбудит.
Спи, ты все добре управил!
К нам на завод приезжает Ленин. Мне кричат: «Наторова, ты примешь пальто…» В клубе жарко. Ленин стал говорить, скинул пальто на стул. Я схватила – да в гардеробную. Вижу, у левой полы средней пуговицы нет. Я от своего жакета оторвала да на ленинское пальто и пришила толстым номером, чтобы надолго. Он уехал, не заметил. А пуговка немножко не такая… И так мне это лестно, а никому не открываю свой секрет.
Тут порядочно времени прошло. Иду по Литейному, а в фотографии «Феникс» в окне увеличенный портрет Ленина. Пальто на нем то самое… Я попристальней вглядываюсь – и пуговка та самая, моя пуговка.
Он в эту же зиму и умер. Я достала в фотографии на Литейной заветной тот портрет…
Он у меня около зеркала в раме теперь.
Каждый день подойду, посмотрю да поплачу:
– А пуговка-та моя пришита…
…У нас ребята в газеты читали: за границей партия шла рабочих с пением в майский день. Полиция наскочила – и в тюрьму. Одного давно искали. Его в ту же ночь – застрелить… Он под дулом-то выхватил газету – майский номер, там Ленин во весь лист, – и накрыл глаза… Солдаты ружьем брякнули, честь отдали: «Не можем в Ленина стрелять».
Нам иностранный матрос в Маймаксе рассказывал:
– …Они там у себя забастовку объявили, а полиция принудила работать. Привелось плашкот к пристани подводить. Они взялись по двенадцать человек на канат. Надо бы: «Разом сильно, разом вдруг», или там по-ихнему кричать, а они: «Раз, два, Ленин! Раз, два, Ленин!» Полиции не к чему придраться. Они ведь стали на работу…
…У нас доктор был в Ульяновске. Может, и сейчас жив. Его в Москву не раз приглашали. У него один был ответ: «Наш город не меньше Москвы: здесь Ленин родился».
…Вася ездил доверенным от Госторга из Архангельска в Норвегу. В городе Берген выбежали к пароходу дети. Русских увидели, стали кричать: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
Худо выговаривают, а понять можно.
Вася заговорил с ними по-русски, но они только одну эту речь выучили:
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
У нас папаша был кровельщик, работал в Смольном, да перед самой революцией и скончался. Так что и жалованье недополучено. Временное правительство явилось, мамаша пошла относительно денег, воротилась со стыдом, как с пирогом. Только и спросили: «А ты, бабка, видала, как лягушки скачут?..»
Зима нас прижала, мамаша говорит:
– Все Ленина хвалят теперь: не сбродить ли мне в Смольной-то?..
Какое-то утро встаем – нету старухи. Думаем – у обедин, а она это в Смольной угребла… И подумайте-ко, ползала, ползала там по кабинетам, да на Владимира Ильича и нарвалась… Пишет он, запивает конфетку холодным чаем…
Она нисколько не подумала, что это он сам, тогда портретов-то мало было, и спрашиват:
– Вы, сударь, на какой главы: на письме или на разборе?
Он россмехнулся:
– Как приведется, сударыня. Вам на что?
– Меня люди к Ленину натакали, ко Владимиру Ильичу. Говорят, твое дело, Федосья Никитишна, изо всех начальников один Ленин может распутать… А я гляжу на вас, как быстро пишете, и думаю – экой господин многограмотной, уж, верно, не из последних начальников… Где мне Ленина искать, не войдете ли в мое положенье?..
Преспокойно уселась да вкратце и доложила.
У Ленина глаза сделались веселы, расхохатыват…
– Верно, Федосья Никитишна… Без Ленина обойдемся.
Вызвал сотрудника, выметку из книжечки дал:
– Товарищ, срочно оборудуйте Федосье Никитишне ее дело.
…Мамаша домой приходит и деньги выкладывает:
– Все начальники в Смольном хороши! И без Ленина дело сделали.
А через месяц приносит с рынка фотографическую карточку:
– Вот купила начальника, с которым в кабинете-то сидела…
Мы взглянули, да и ахнули:
– Мамаша, ведь это Ленин и был!
…Его тоже годов семи привели в училище к Марксу. Ребятишки за столом балуют. Маркс говорит:
– Молчите теперь! К нам поступил который Землей поворотит.
Какой-то раз заходит Маркс к ученикам:
– Дети, прусской король опять нас к ответу требует. Кто меня заменит, королю достойное изъявление напишет?
(Маркс и сам бы написал, да ему надо учеников испытать.)
Все принялись стыдиться, а Сталин спросил:
– А вы сами для чего не напишете?
– Нам некогда.
Сталин и взялся, простым сердцем. Про него судят:
– Ты, молодой мальчик, Маркса взялся заменить…
– А я по себе рассудил. Я радуюсь, как мне кто поможет, так и он. Никто бы не вызвался, так не обидно ля ему?
Товарищи говорят:
– Ужо после дела хвались…
А Сталин такó сдумал, что прусского короля чиновники в три заседания не могли ответить. Рабочий класс отлили медаль в эту честь. Маркс пока ее убрал в письменный стол и ученикам про это молчит. А Сталин только раз спросил:
– Как моя работа?
– Ничего, довольно успешно.
А ученье кончилось, Маркс при всех на бархатной подушке Сталину эту медаль вынес. Речь сказал:
– Дорогой ученик! Не знаю, как я дотерпел до этого часу. Давно бы вам эту заслугу выдал, да боялся, что очень молоды, загордитесь…
У Маркса на две статии были ученики.
Одни такие, что если от питья, от еды, от нездоровья да от отдыха останется какой часок на дню, они этот часок на революцию жертвуют. А не останется – и так ладно… Эти ученики не успели.
И другие у Маркса были ученики.
У них если от революционной работы останется сколько поры ночью, дак и поедят, и вздремнут. А нет – и так живут. Это Ленин и Сталин. Эти успели.
Один германский ученой говорит:
– Я не люблю этого беспорядку, этой драки. Я без изъяну поворот сделаю. Добрым словом богатых людей убежду. Которые богаты, те ведь и умны. А Марксово слово всякому понятно, тем более умному…
А Сталин говорит:
– Доброе слово не уймет злого. Сытые не могут голодных понять. Богатого надо принудить.
Они и рассоветились. Сталин на родину поехал и германский на родину. Сталин у себя все дела сотворил, пошел германского проведывать, послушали ли его богачи, а тот давно в тюрьме сидит.
Первый зажит не в России вспыхнул. Маркс в иной стране этого огня добывал. Ленин угля живого за пазухой в Россию принес, Сталин дров нарубал, костер затопил и во весь свет пламенный привет запосылал.
Народ – как туча грозова, а Ленин да Сталин – две молнии.
…У Маркса да у Энгельса Ленин да Сталин главны доверенны.
Сталин в Ленина место, а Ленин в Маркса место.
У Маркса все на Ленина сдано, а Ленин занемог – все Сталину доверял.
К Марксу придут за советом, он в Россию посылат:
– У меня все на Ленина да на Сталина сдано.
Маркс Ленину да Сталину капитал оставил: «На свою семью разделите».
Они на всю землю разделили: «Все наша семья».
…Немец, француз, англичанин, русский…
Маркс говорит:
– Это все мои дети, и всех их я капиталом наделю…
Русской этот капитал в дело вложил. Барыши пошли на барыши.
Сталину смолода люди наговаривали:
– Напустился ты на богатых да на сильных: знаешь, что за это будет?
Отвечает:
– Не боюсь богатых гроз, а боюсь убогих слез!
Сталин не устрашился царю эти слова повторить.
– Разве это порядок – люди людей жмут, люди из людей кровь сосут?! Разве это дождь, слезы-то человеческие, что их нельзя остановить? Разве вы, цари, не видите, что дом догнивает?
Царь говорит:
– А нам только бы дожить, а там, как хошь…
Сталин как настоящий хозяин поступил. Всем домом поворотил. Которо бревно хорошо, то в дело пошло, а гнилье выбросил.
К Москве изо всех стран человеческий род плывет на сохранение. Здесь главный спокой.
Ленин постоянно Сталиным заменялся, при всех его называл да чествовал. Люди Сталину и говорят:
– Какой вам почет! Поздравляем вас с этой честью!
Сталин говорит:
– Здесь прежде всего самому Ленину честь. Ежели столь единственный человек, как Ленин, других больше себя почитает и славит, это прежде всего доказывает, что он сам великой души человек.
С молоду-то он откуда придет, после народу, его разволнуют, он сядет, Маркса откроет, почитает, пока сердце не обойдется. Тогда свое опять думат да пишет.
Он смолоду-то все спешил. Обедать надо, он на стуле не сядет за стол. Все походя перекусит.
Его свои-то уговаривают:
– Сядь да поешь!
А он:
– Это разве работа? Это дело? Это занятие – еда-то, что садиться надо?!
Сталин в Москве все равно что всемирна электрическа станция: во все концы мира свет подават.
Ткем ли, куем ли, доим ли, шьем ли, пашем ли, лес ли секем, дом ли кладем – во всяком деле нашего успеха только вторая половина. Первую за нас Сталин уже сделал.
У красильщика спросили:
– А какой из вас мастер лучше? А какая краска садится крепче?
– Сталин первый красильщик. А краска крепче всех красна, которой он красит. Не смыть никому.
Он наказывает:
– Который партийной человек – неучен, дак учись, а учен, дак людей учи, что сам знаешь и умеешь… Учись либо учи, а не то дак ты живой мертвец.
Иностранец спросил про Сталина:
– Почему его именуете мудрым?
– Не мы его так назвали, не он на себя это звание положил… дела его вопиют, что он мудрый…
Сталин именья не собират. Во всем дому ничего нет, только книги. Пальто-то из году в год все одно да и фуражка та, мы заметили.
Сам кислу булку, и сыру, и горелу будет есть и вниманья не обратит:
– О, хорошо…
А в школах где или в ротах узнает, что худой хлеб, дак… только держись начальство!
Ему скажут:
– Пожалуйте обедать!
– Разве я не обедал?!
– Когда же?!
– Ну нет, дак иду…
В гражданску войну-ту, бывало, сам не съест, да людям скормит.
…Кое-как поест, да за работу. Ну, если кто в гостях, дождется и третьей перемены[140]. Товарищи, кто потолковее, нарочно в обеденные часы заходили, чтобы он хоть из вежливости лишнюю минуту за столом посидел у закуски…
…Сталин за стол не сядет. Так, закусит за работой. Разве уж ради посторонних, дак нарочно, свои-ти, гостей созовут, чтобы он сел.
У Сталина тако поведенье: кто придет, с тем радуется, а сколько времени с гостем пробыл, те часы у ночного опочиву оторвет. Кто это знает, те очень тужат, что гости долго сидят…
Сталин куда за город в автомобиле поедет, народ кто в чем из домов выскакивают. Эта об одном башмаке, у этого лицо в мыле – брился, утереться не поспел.
От Сталина которы отходили, они читатели и писатели были, тем свои головы кормили. А как отошли, ум и память вдруг потеряли…
У нас один инженер высокий пост на заводе занимал. Квартира, жалованье… А жену принудил аборт сделать. Зубную докторшу привел, которая этим промышляла. Сделали на дому, да и неладно. Жена-та лежать навек осталась. Он ее и бросил. Люди до властей довели. У него билет отобрали и присудили убогую-то до смерти кормить. Он семь лет в Москву ездил хлопотать, инженер-то.
Сталин ему лично сказал:
– Нельзя тебя по нашим законам простить. Ты ученой, и ты женщину нечеловеком сделал и младеня истребил.
(Коммунистка, управдом московского жакта, признается, что и с делами и без дела любит она зайти в комнату к гражданке НН.)
– Люблю ее – детское у нее сердце. Я часто в кухне им, домашним хозяйкам, про Сталина рассказываю, излагаю газету. Другие бабы слушают одним ухом, та примусом занята, другая стиркой. А эта слушает, все позабудет. И молоко упустит, и каша подгорит. Видно, что ей на сердце ложится… Как не любить таких…
Я маленькой человек, я бы вот чего хотел: я с товарищами у Сталина в руках как спички в коробке. Он пускай нами чиркает да зажигает, где надо. Я хоть раз бы вспыхнуть рад – мое бы дело сделано.