Говорит Владимир Илье Муромцу:

– Что-то нет вестей из Царя-града,

не приходят корабли цареградские.

Все ли ладно в земле греческой?

Говорит Илья князю Владимиру:

– Не хвала мне будет на печи лежать,

из Царя-града грозной вести ждать.

Седлал Илья коня доброго,

срядился в доспехи богатырские.

Видели Илью, что в седле сидит,

не видели поездку молодецкую.

Только видели – в поле курева курит,

курева курит, пыль столбом валит.

Едет Илья день до вечера,

поет хорошую напевочку:

– Засиделся я в тесном городе,

застоялся ты, Карюшко, в стоиле.

Нам ведь любо в поле ветра попроведати. —

При ночных часах Илья коня кормил;

у ручья поил да и сам вздремнул.

С утра опять дорога дальняя

в ту сторону, в полуденную.

Тут навстречу Илье будто сокол летит,

не сокол летит, человек спешит.

Илья коня приостанавливал,

из-под ручки на встречного посматривал.

Бежит старчище могутное,

помахивает палицей, что клюшкою.

Нараспашку васильковое кафтанишко,

на одно ушко шляпочка воскрыльчата.

Признал Илья калику перехожего:

– Ты постой-ко, батюшка Иванище!

Куда бежишь, как настеганный?

Заревел медведем старчище Иванище:

– Воры вы, изменники, предатели,

славные могучие богатыри!

Отдали неверным славный Царь-город,

Царь-город вы псам под ногу бросили.

Константину-царю помощи не подали.

– Сказывай толком, Иванище!

– Был я, калика, в Святой земле,

справил богомолье,

домой пошел.

Надо идти через Царь-город,

эта дорога запуталась.

Царь-город схватили татарове,

государит Идóлище поганое.

Царь Константин на цепи сидит,

на русских богáтырей кручинится.

Говорит Илья Иванищу:

– Бегал ты впустую вкруг Царя-града,

не зашел того Идолища поздравствовать.

Влепил бы ему в лоб благословеньице,

ведь в твоей-то клюке девяносто пуд.

Сила у тебя богатырская.

– Сила та маленько осталась,

а ухватка-сноровка потерялась.

Отвечает Илья Иванищу:

– Мне придется в Царьград прогуляться,

с Идольской рожей повидаться.

Конного, оружного не пустят,

перехожего калику не приметят.

Сменимся, Иванище, одёжей!

Оставляю доспехи и лошадь,

ты давай мне калицкую сряду.

Соблюдай моего доброго Карьку,

паси его в укромном долочке.

Я обратно буду на неделе. —

Обул Илья липовы лапотки,

оборы крученого шелка,

рубаха – камка хрущатая.

По кафтану девять пуговиц со звоном,

на главе воскрыльчатая шляпа.

Явился Илья в славный Царьград,

Орда заслепила входы-выходы.

Илья приворотников не спрашивает,

борзо ступает на царский двор.

– Тут ли поганое Идолище?

– Тут-перетут, он обедает,

с ним сидят гости званые.

Пришел – не зван, уходи – не дран.

Пнул Илья ногой дверь дубовую,

шаг шагнул в палату столовую.

Сидит царище ордынское,

под ним три перины пуховые.

Голова у царища, как пивной котел,

зубы, как у лошади, и рот до ушей.

Глазки глядят, как собаки едят,

ножищами возит, что лыжами,

ручищами чалит, что граблями.

Увидел Илью, скосоротился:

– Скоро я буду у вас на Руси,

русских богатырей в кулак зажму.

Видел ли, калика, Илью Муромца?

Каков он в рост?

Каково он толст?

Говорит Илья Идолищу:

– В один день с Ильей мы родилися,

вместе мы грамоте училися.

Одинаковы мы ростом и постатью,

каков есть я, таков и Илья.

Идолище тут расхохочется:

– Буду я в городе Киеве,

вашего Илью ногтем прижму.

Еще много ли Илья зараз хлеба ест?

Говорит калика перехожая:

– Краюшечку от ковриги откушает

И тою краюхою неделю сыт.

Говорит Идолище поганое:

– Ваш Илья – видеть нечего,

ваш Илья плюнуть не на что.

А мне целый бык – на задний зуб.

По четыре я ковриги за щеку кладу,

я четыре ведра пива зараз вылакаю.

Говорит Илья с усмешкою:

– У моего родителя, у батюшки,

вся в тебя была корова прожориста.

Она без поману пила-ела

да и лопнула.

Разъярилось тут Идолище поганое,

глазки сделались моржиные кровавые.

Он отхватывал от пояса булатный нож,

шиб ножом в Илью Муромца.

Илья от ножа уклоняется,

ударил нож в дверь дубовую,

выпрянула дверь на широкий двор,

зашибла двенадцать татаровей.

Тут Илья осержается,

схватил свою шляпу греческую,

ляпнул по роже по идольской;

треснул Идолище на-полы,

вылетел с простенком на улицу.

Взвыла орда не по-доброму,

тучами лезет на богатыря.

Вкруг Ильи татар черным-черно,

черным-черно, как черных воронов.

У богатыря сердце раскипелось,

раскипелось ретивое, разгорелось.

Вознес Илья палицу выше могучих плеч,

жахнул с востока до запада,

ударил к полудню и к северу.

Коней и всадников с ног сшибал,

пеших татаровей с землей ровнял.

Табунами орда на Илью бежит

и, что грязь, у него под ногой лежит.

Концы и слободы царьградские

вымостил Илья головами татарскими.

Илья в темницу поспешает,

расковал царя Константина,

выпустил на вольную волю.

В Цари-граде праздник учинился,

пир на весь мир учредился.

Всем городом Илью похвалили:

– Одно в небе красное солнце,

один богатырь преславный —

Илья Муромец именитый. —

Тут Илья на Русь сторопился:

– Ждет меня Иванище в овраге,

коня моего караулит.

Будет мне от старого побранка,

сердитая будет поговорка,

что долго в гостях засиделся.